Severtsev

Рыбка золотая Ночевала Рыбка золотая На груди поэта-бунтаря: На плечах сажень косая, Старые в полоску прохоря. Среди ночи он зашевелился, Не дает покоя рыбий дух, Встал и водочки напился, Но закуски нет к его стыду. Не будить же ему гостью, Горы золотые обещал, Наслаждался ночью ее плотью И романсы тихо напевал. Если попросить еды у Рыбки, Пропадет напрасно волшебство, И братвы нахальные улыбки Как завод пружины часовой. Положил он Рыбку в ее банку И отнес в ближайший водоем, На свободу рыбоньку-рязанку! Вот об этом песенку поём.

***В семиместной палатеЖили шесть человек.Был один в благодати,С топором, дровосек.

Я пришел после долгой разлуки Я пришел после долгой разлуки И я знаю, в чем смысл нашей жизни, Я возьму тебя нежно на руки И пойму, что мы стали чужими. Ты хозяйка в уютном доме, Всласть накормишь, утопишь в неге, Я бродяга с куском в котомке И сухарь заедаю снегом. Мне на выбор – котом быть в койке Или с цепью беречь хоромы, Мне теплей на людской помойке, И где песни поют вороны. Если хочешь, бродить я брошу, И стихи будут все про цветочки, Заметет все следы пороша И исчезнут от грязи кочки. Если хочешь, пойду в артисты, Научусь песни петь со сцены, К куртуазным пойду маньеристам С афродиток сдувать пену.

Потом оказалось, что ее американская разведка готовила в группе морских котиков, а потом разобрались, что к чему и выгнали. Да если бы такой случай был, то был бы приказ по всем войскам и каждому военнослужащему выдали бы по три штык-ножа и шапки сделали бы островерхие, как у витязей.

Встреча За встречей всегда расставание Мы лежали с тобой в постели На исходе дождливого мая, Где-то птицы в поля полетели И кино шло о гибели майя. На меня ты смотрела с печалью, Вот я встану, одену одежду, На столе приготовлено к чаю Я обратно в Сибирь к себе еду. Может быть, мы с тобой не встретимся В этой жизни на нашей планете, Только знай, что звезда моя светится Чуть правее летящей кометы.

Замочек от женской души Я отмычку создал для замочка от женской души, Много сил и упорства потратил в тиши, Никаких чертежей я не дам никому, Их в ларец положил и отправил ко дну В океане Индийском на самой большой глубине, Даже место совсем не известно и мне, А замочки у женщин системы одной, Открывает любовь их зимой, и весной.

От "Кэмела".

Камеди-клаб это довольно четкий показатель культуры в обществе. Как прививка на руке - припухло - к доктору. Что крестьяне, то и обезьяне: полное копирование американского юмора, рассчитанного на выпускников современных общеобразовательных школ. Нравится - смейтесь. Стервы нравятся только тем мужикам, которые из себя ничего не представляют и которым нравится, когда об них ноги вытирают.

Я вас поглажу против шерсти Я вас поглажу против шерсти, Не выпуская сильно когти, Я не на вас поставил сети, Вы не ушибли сильно локти? Я зверь, невидимый при свете, И к вам неслышно приду в гости, Я самый ласковый на свете И у меня пушистый хвостик. Хотите, стану я гусаром, С усами, в ментике с шнурами, Или в чалме красивым мавром, Синдбадом с красными штанами. Хотите, вам приснюсь сегодня, Часа в четыре, рано утром, Скажу тихонько: спишь, засоня? Я не один пришел, с амуром. Тебя уколет он стрелой И улетит обратно в небо, Меня оставит он с тобой, Смешав во сне и быль, и небыль.

В минуты зимней меланхолии В минуты зимней меланхолии Я печку в доме растоплю, Устрою вечером застолье Для тех людей, кого люблю. Тогда не хватит мне тарелок, И стол в гостиной небольшой, Но на душе уж посветлело, А в теплом доме хорошо. Друзья мои в далеких странах, Но есть поблизости сосед, Она - прекраснейшая дама - Как я, ужасный домосед. На стол поставлю два бокала, Свечу по центру и вино, Нам на двоих не будет мало, Луна посветит нам в окно. Вот от болезни вам таблетка, Она всегда для вас нужна, Или прелестница-кокетка, Или любимая жена.

Жила на свете сеньорита Жила на свете сеньорита, С губами алыми, как роза, Ее все звали Маргарита. Всегда нежнее абрикоса, На щечках солнца поцелуи, В глазах играющий чертенок Под звуки нежной "аллилуйи", Но все равно еще ребенок, Когда в толпе ее увидел. С дуэньей шла она к обедне, За нею шествовали в свите, Три дона, лишние на сцене. И мой клинок, быстрее мысли, Сверкнул, как молния в грозу, И величавость сразу смыли Удары шпаг и боль в глазу: Кусочек стали в глаз попал. Я дрался яро, безрассудно, Но был убит я наповал, И помню как-то очень смутно, Что кто-то лоб мой целовал, Слезами щеки орошая, Достав из ножен мой кинжал. Вот Маргарита дорогая Со мною под руку идет, У нас в раю любовь большая, Нам песню славы хор поет, И нас ласкает ветер мая.

Русь такая необычная 1. По утрам в России тихо, Вниз глядит смурной народ, Это значит, дремлет лихо, Или в поле где бредет. Вот проснется это лихо, На всю улицу гармонь, Отойди-ка, сторожиха, Выходи, мой конь-огонь. Залихватская повозка, Разудалый громкий свист, Ты не бойся, черноока, Тресни в душу, гармонист. Расступайтесь шире люди, Воли требует душа, Боже мой, какие груди, До чего ж ты хороша! И пошло у нас веселье, И стоит стена к стене, Красной льется акварелью Кровь по ранней седине. Отливай дурную юшку, Дури хватит без вина, Пропадем ни за понюшку, Жизнь сегодня нам дана. Обнимаю девку красную, Так целует горячо, Под главу ее прекрасную Подставляю я плечо. Утром встанем где-то в сене, Что же чувствует душа? В этой жизни многоженец, До чего же ты хороша! 2. На прогулке два гусара Пошутили на рыси, Что воскресные базары Есть лицо Святой Руси. В скобяном найдешь подковы, За углом висят штаны, Экипаж стоит вот новый Для красавицы жены. Здесь блины и здесь икра, На столах дымится чай, Здесь везде идет игра, Шулеров лишь примечай. Здесь барышники лихие Подведут к тебе коня, Бабки могут быть больные, Положись, брат, на меня. Для людей везде забавы, Для купцов – серьезный торг, Песни ветреной Любавы, За кулисы – свежий торт. Ближе к ночи у цыган В черных шапках лихачи Ожидают тех, кто пьян, И скрывают их в ночи. У цыган лихая пляска, Величание купчин, И совсем у них остаться Не находим мы причин. Этикеты и запреты, Скучно, братцы, на Руси, Песни все уже пропеты, На коня и вдаль скачи! 3. Велико чужое поле, Больше сотни десятин, Тяжела ты наша доля, На семью мужик один. Да и жизнь его не тетка, Не приносит калачи, Не молчи мужичья глотка, На кобылу закричи. Бессловесная скотина От обид вильнет хвостом, С мужиком натрудят спины, У реки лежат пластом. Только слышится у речки Тонкий, звонкий голосок, Принесла им с квасом редьки Дочка – маленький цветок. И откуда взялась сила, Залучились вдруг глаза, И с ресницы соскочила Счастья легкая слеза. Взял ребенка он на руки, Показал России ширь, Подрастешь до подволоки, За землей пойдем в Сибирь. Заработаем на славу, Обряжу тебя в шелка, Приглядишь сама лукаво Ты лихого жениха. Закачу такую свадьбу, Зашатается земля, И в огромную усадьбу Соберется вся семья. А пока, беги до мамы, Поцелуй ей передай, Тучка темная с громами, Что несет, поди узнай. 4. На стене все фолианты, Серебро, сафьян и хром, Мыслей умных бриллианты Засверкали под пером. Изучили все науки, Прочитали мудрецов, Обрекли себя на муки Упрекать своих отцов За ошибки управленья В государственных делах, При всеобщем удивленье Даже в царственных кругах. Не живем, как иностранцы, Бьем опять земной поклон, Где же вы, республиканцы, Идол их – Наполеон. Щебетушечки Жоржетты Из кухарок в дамы шик, Водевильные сюжеты, Не в поддевочке мужик. Нет в России конституций, Остается все, как встарь, И без западных инструкций Правит русский государь. На него глядят с опаской, Вдруг найдет какая блажь, Сала с Сечи Запорожской Принеси ему, ублажь. То трясутся в страхе турки, То молчит угрюмый швед, Облетают штукатурки От салютов в честь побед. Повоюет, ляжет в спячку, Проведет ли крестный ход, Чтоб потом пороть горячку, Созывая всех в поход. 5. Где-то в северных границах Расположен дикий край, Весь в серебряных зарницах, Там погиб и хан Мамай. Здесь любой завоеватель Не спасался на Руси, Есть защита – Божья Матерь, И здоровые мужи. Ход любых цивилизаций Прекращался на Руси, Все устали от новаций, Полежать бы на печи. Но культурная Европа, Где ступит ее нога, Воспитает вмиг холопа При посредстве батога. Дикий варвар необуздан, Не использует богатств, И пока не будет взнуздан, Сам он их нам не отдаст. Есть колонии за морем, Есть и рядом рубежи, Весь народ мы перепорем, И господ посторожим. Господа французят лихо, И имеют тонкий нюх, Даже каждая купчиха Презирает русский дух. Подневольные крестьяне Про свободу запоют, А придет к ним вольтерьянец, Хлеба с солью поднесут. Решено – идем с рассветом, Русских надо поучать: На полях июньским летом Зачернела вражья рать. 6. Ночь в казарме, Смрад и вонь, Молодой кричит о маме, Лишь у выхода огонь. Нету меда в рационе, Лямка долгая тяжка, Дома как бы похоронен, Жизнь его на дне мешка. Кивер, ложка и ружье, Крест и чистое белье, Вот его житье-бытье, Крики, ругань, батожье. Били в морду офицеры, Сам стегал кого прутом, И смертельные примеры За казармой, там их дом. В чистой хате на постое Здоровенный гренадер, Чин и званье непростое – Лейб-гвардейский офицер. Уж успел понюхать порох, Для солдат отец и мать, На войне бы был в майорах, Есть к войне большая страсть. У полковника забота Дочку замуж выдавать, Какой девке-то охота В гарнизонах куковать. Генерал своим мундиром Украшал сегодня бал, Как приятно быть кумиром, Он мазурку танцевал. Кто с друзьями веселился, А кто выл в ночи с тоски, Только месяц багрянился, Шли с работы батраки. 7. Началась война привычно, Не готовы ни к чему, Отступали, как обычно, Не поймут все, почему. Отступать вообще без битвы, Ну, какой же это блеск, Были все тогда молитвы В битве в городе Смоленск. Полководцы огрызались, Не с врагом, а меж собой, Так тихонько оказались Где-то в поле, под Москвой. Откопали в поле ямы, В ряд поставили полки, Чтобы все стояли прямо, Помогали кулаки. На мишенном этом поле Одной пулей било двух, А картечь и что поболе, Все сметало в прах и пух. Помогала только смелость, Ну, не бросишь же друзей, Раз стоишь, то ты как крепость С сотней стареньких фузей. Нападал противник смело, Все кричал «хурра», «мон дьё», Штык пропарывал умело Зарубежное шмутьё. Люди хрипли, ржали кони, Трупы свежие лежат, Зов красавицы Агонии Охватил войска подряд. Офицеры перед войском Кто убит, кто уцелел, Не хвалился больше лоском, Волей сильной затвердел. Только ночь сравняла силы, Всех живых собой спасла, Но у всех гудели жилы, В голове колокола. 8. А наутро после битвы Предстоял большой совет, Молчалив после молитвы Тот, кто держит весь ответ. Обошел все лазареты, Прочитал все рапорта, Сообщили конфиденты, Что за нами лишь Москва. Имя громко, но без силы, Очень лакомый трофей, Думай же, вояка сивый, Что для Родины важней. По осенней ли пороше, Или будет грязь густа, Златоглавый город брошен, И стоит Москва пуста. Не склонит она колени, Посмеется над врагом, В огнедышащей кипени Разнесется петухом. Соберутся ополченцы, Подойдут еще войска, Вновь познают иноземцы Вкус большого башмака. Будет много разных браней, Поражений и побед, И потом, весною ранней Мы в Париж придем в обед. 9. Александр там добрый гений, Рубль серебряный хорош, От российских песнопений Рот раскрыл босяк Гаврош. Что нам нужно от Европы, Ум, каштаны из огня, Приключения на жопу В виде плетки и ремня? Но не учится Россия, Хоть ей кол на лбу теши, Во все влезет, как Мессия, Огребая от души И упреки и поклепы, И от «братьев», и «друзей», Два притопа, три прихлопа – Убирайтесь поскорей! Много слышали историй Про далекие века, Несть количеству теорий И рассказов из лубка. Изменились сильно люди, Все враги сейчас друзья, Приезжают отовсюду, Без друзей сейчас нельзя. И сейчас, как по-старинке, Англичанят господа, За границею, в глубинке Есть роддом для их ребят. Обо всем уже сказали, Что на двух витках назад, Повторится то едва ли, Но о том уже кричат.

Давно мне что-то не поется Давно мне что-то не поется, Покрылся пылью мой баян, А сердце все куда-то рвется, И сам по жизни я буян. С утра сегодня воскресенье И нет несбывшихся желаний, Ушло куда-то вдохновенье И темы нет для воспеваний. Но вот захлопал малый парус И зашипел задира «вест», Для состязанья выбрал пару, И на тебя силенка есть! Шуми, играйся с моей яхтой, Я все равно поймаю галс, И с ветром силой необъятной Услышишь мой веселый глас. Давно такой я жаждал я бури, И я от волн немножко пьян, Давай немножко, друг, покурим, Цвет у заката уж багрян. То лишь начало приключений, Мы полетаем по волнам, Увидим много откровений, Что недоступны мудрецам. Там впереди за мысом гавань, Там тишина, уют, покой, И полумрак закрытых ставень, И человек лежит больной. В какую сторону помчимся? Давай, не глядя, выбирай, С тобой мы точно усмиримся, Когда приедем вместе в рай.

Помню шампанского дождь Я помню Шампанского дождь, Снег из цветов, И белую розу на фраке. К «Запорожцу» Подошел джентльмен С хрустальным Пустым бокалом. Постукал по крыше: «Споем и дружно Бокалы поднимем», А мы лежали вдвоем, И нам был никто Не нужен. *** Я помню, как быстро Летели года, Как стрелы В пустые мишени, И наш «Запорожец» Старел, как и мы, Навсегда, И помню цветов Аромат осенний. Мы были в машине Близки, И так далеко В постели, Мы пели вполголоса, А кто-то по крыше Стучал: «Езжайте домой, Вы остались одни, Давно уже все Уехали». В гостиной темной у камина В гостиной темной у камина Сидела в кресле дама пик, Над ней святая Магдалина Держала ножницы в постриг. Пришла пора невестой Бога В келейке скромной проживать, Ничто не кажется так много, Когда с тобой играет страсть. Я попросил сестру смиренно Закончить с дамой разговор, Она ушла от нас степенно Смотреть картины в коридор. А мы остались с дамой в зале, На стенах отблески огня, И как рубин сверкал в бокале Остаток нынешнего дня. Зачем ко мне явился, Германн, Мне неизвестны тайны карт, В угоду нынешним модернам Нечестный может быть богат. И что такое слово чести В эпоху злого чистогана, Когда витает запах мести И веселит всех блеск «нагана». Я прожила на свете много И я узнала в жизни радость, Но от мальчишки крепостного Народу будет только гадость. Ты не буди воспоминаний Мазурки вольной при свечах, И нежных слов навек прощаний И блеска слез в моих очах. Прошла любовь моя неслышно, Как нежный ветер поутру, Мне было послано Всевышним Желанье прибыть ко двору Помочь на ниве просвещенья, Отдать тепло другим сердцам, И, может, в качестве прощенья Лишь иногда по вечерам Приду к тебе неясной тенью, Устроюсь в кресле у окна, И о любви стихотворенью Свой восхищенья дам я знак. Ты отпусти меня на волю, Скажи – ты больше не нужна, И можешь вскачь нестись по полю, Моя любезная княжна. Я даме тихо улыбнулся, Взял со стола кривой кинжал, И нашей кровью захлебнулся С вином недопитый бокал. *** Жива доныне донна Анна И Германн истинный поклонник, Она - его удачи дама, А он - поэт и очень скромный. Кинжал был нужен для укола Из пальца выжать каплю крови, А звук невинного глагола Создал картину катастрофы. Они смешали кровь в вине Как знак любви на долгий век. Ты видишь розу на окне? Родился новый человек.

Призрак Я с тобой говорю только ночью, Поделюсь с тобой радостью дня, Может, это зовётся любовью, Или отблеск другого огня? Ты со мной говоришь рано утром, Только мне доверяешь ты сны, Прилетаешь ко мне теплым ветром, Как дыхание поздней весны. Мы повсюду с тобой ходим рядом, Только встретимся мы все равно, Ранним утром идёшь ко мне садом, Я навстречу иду так давно. Так у нас получается странно, Снюсь тебе, когда сам я не сплю, Может, плаваю я в океане, Может рыбу с друзьями ловлю. Ты, наверно, компьютерный призрак, Или вирус в сети Интернет, Или просто в сознании сумрак, Я скучаю, когда тебя нет. К девушке с красивыми глазами К девушке с красивыми глазами Мчится Принц на розовом коне, И портрет его закатными лучами Солнышко рисует на окне. Может, он прискачет рано утром, Или ждет какой-то добрый знак, Или он веселым каламбуром Созывает нищих и зевак. Станет на минуту трубадуром, Чтобы прочь прогнать печаль, Не сверкнешь улыбки перламутром, Он опять один ускачет вдаль.

И Вам спасибо.

Японский сонет Бумажный журавлик Из сотни кистей Я возьму лишь одну, Она мне напишет, кого я люблю. Журавлик бумажный С письмом полетит И сразу не будет на сердце тоски. Я девушку эту увидел во сне, Отец ее грозный начальник - сёгун, И я написал ей в коротком письме, Что ждать ее буду хоть тысячу лун.

Спасибо. Это было в 1968 году в Туркмении. До сих пор волосы дыбом приподнимаются, когда вспоминаю, как девчонка в вольер вошла. И налаживание отношений с собакой и прощание - для инструкторов и вожатых, пожалуй, самое трудное, как с родными прощаться надолго или навсегда.

Я вас поглажу мягкой лапой Я открываю тихо дверь В обитель тайн и суеверий, Там проживает дикий зверь, Ко мне приехавший из прерий. Мы с ним меняемся местами Порой ночной и в полнолунье, И кто сегодня рядом с вами, Известно только лишь колдунье. Я вас поглажу мягкой лапой И промурчу вам комплименты, И подарю девчонке слабой Любви приятные моменты. Проснетесь вы в постели смятой, Храня моих усов касанья, И на дворе уж час десятый, А вы прикрыты легкой тканью. Вставайте быстро, все забудьте, Чего же ночью не приснится, О встрече нашей в Книге судеб Есть запись на седьмой странице. Миражи Я люблю считать моих верблюдов, По ночам, когда совсем не сплю, Вот урюк на старом медном блюде, Я со смаком есть его люблю. За моей спиной поют барханы, Мне кальян зажжет прекрасная ханум, Вот в тени сидят седые ханы, Обсуждая тайны Кара-Кум. После двух затяжек из кальяна Мне открылся сладостный Эдем, Все вокруг покрыто кашей манной, Я один ее никак не съем. Я по жизни много где полазил, Нюхал в городах я жизни дым, Только лучше всех Европ и Азий Маленький, уютный мой кильдым. Я молил в обед вчера Аллаха, Чтоб не слал мне гурий по частям, Будет целой, и на ней рубаха, За нее я жизнь свою отдам. Нет в саду моем цветочков, В нем живет любимая жена, Я купил ей сто платочков, Чтобы быть красивой для меня. Я люблю считать своих верблюдов, Словно деньги в пухлом кошельке, Как фисташки на любимом блюде, Как красавиц в нашем кишлаке.

Нежность Ингус не ел уже десять дней. Только пил воду. Огромная немецкая овчарка лежала на полу вольера, уставившись грустными влажными глазами в одну точку. Если кто-то приближался к вольеру, черная шерсть на загривке Ингуса угрожающе приподнималась, и раздавался предупредительный негромкий рык, достаточный для того, чтобы понять - никто мне не нужен, уходите все! Попытки просунуть в вольер чашку с едой приводили Ингуса в ярость. Собака металась по клетке, прыгала на стенки, лаяла и долго не могла успокоиться. Чашку с водой подтягивали к дверце длинной проволокой с крючком, и ею же осторожно подталкивали чашку к собаке. Десять дней назад уволился в запас инструктор службы собак старший сержант Зеленцов. Уехал к себе в Вятскую губернию. Прощание хозяина с собакой было быстрым. Зеленцов в парадной форме зашел в вольер, крепко обнял Ингуса и ушел к ожидавшей его машине. Награжденный медалью сержант плакал, не стесняясь своих слез. В самый последний день ему сообщили, что командование не может разрешить ему взять с собой собаку, ранее ему не принадлежавшую и являющуюся собственностью пограничных войск. Ингус чувствовал состояние своего хозяина, но ничего сразу не мог понять. Лишь через час после отъезда машины с Зеленцовым собака поняла, что ее бросили. Низко опустив голову, Ингус завыл горько и безнадежно. Закрепленный за ним новый вожатый не знал, что делать. Мы со стороны смотрели, как Ингус катается по деревянному полу вольера, грызет крепкими зубами металлическую сетку, бьет себя лапами по голове, воет, набрасывается на чашки с пищей и водой и швыряет их в стороны. Лишь поздней ночью обессилевший Ингус затих. Все попытки накормить Ингуса оканчивались безрезультатно. Он никого к себе не подпускал. Приехавший ветеринарный врач сказал, что можно его обездвижить и накормить искусственно, но это все равно, что специально сломать автомашину. Голод не тетка, захочет - будет есть. Однако, Ингус не ел. Он видел доброе отношение к себе солдат, с которыми вместе был в пограничных нарядах, но кормить его мог только хозяин. Попытки людей нарушить хрупкое равновесие в отношениях пресекались Ингусом достаточно твердо. А желающих попробовать силу и остроту его клыков не находилось. Этот день был таким же, как и любой другой из семисот тридцати дней срочной службы. У меня был выходной, и я сидел в каморке инструктора службы собак, рассматривая фотографии с прошлых занятий по тактической подготовке. В открытую дверь я видел, как мимо прошла двухлетняя дочь начальника пограничной заставы - Аленка. Ее описывать не надо. Купите плитку шоколада "Аленка" и увидите ее точную копию в платочке. Добавьте клетчатую юбочку колокольчиком, белые носочки и красные сандалики. Вот вам и портрет любимицы пограничной заставы. Она знала всех солдат по имени, могла подойти к вам с книжкой и сказать - почитай. Во время чтения подходили другие солдаты послушать то, чего им не читали в детстве. Аленка открыла щеколду, закрывавшую вольер Ингуса и смело вошла в загородку. Ингус лежал, положив голову на лапы, и смотрел на девочку. Шерсть на загривке то поднималась, то опускалась. Собака анализировала ситуацию. Мы сбегали за отцом Аленки, нашим начальником, который примчался из дома в тапочках и с пистолетом в руках. Мы все понимали, что любое наше резкое движение вызовет ответную реакцию Ингуса, и ребенка нам не спасти. И пистолет помочь ничем не может. Аленка подошла к лежащему Ингусу, наклонилась к нему, погладила по голове, приговаривая: "Собачка, хорошая собачка, а меня зовут Аленка, а мой папа начальник заставы". Ингус потихоньку встал, оказавшись выше Аленки. Это ей очень понравилось, и она обняла собаку, гладя ее по шее. И мы увидели плачущего Ингуса. Слезами были заполнены его грустные глаза. Собака лизала голову девчонки и умиленно махала хвостом. Новый инструктор службы собак, как более знакомый Ингусу, подцепил платье Аленки проволокой с крючком и потихоньку потянул к себе. Девочка и огромная собака постепенно стали приближаться к двери вольера. Затем сержант схватил Аленку и вытащил ее из вольера. Ингус совсем взбесился. Он готов был нас разорвать. Злобно лаял, бросался на сетку. Затем затих, подошел к чашке с водой, напился и принялся есть. Кризис миновал. Аленка оказалась той трещиной, в которую выплеснулась вся тоска собаки по ее хозяину, но осталось нежное отношение к человеку. Приблизительно через месяц Ингус стал выходить на службу с новым вожатым, которого учил сержант Зеленцов. А при виде Аленки Ингус всегда махал хвостом и лаял, приглашая подойти. Но мама не пускала Аленку к Ингусу, потому что тот сразу старался радостно облизать лицо своей любимой подружки.

Спасибо. Загадка до сих пор

Ночная сказка В тот вечер я возвращался из командировки на поезде номер два Владивосток-Москва. Садишься вечером в Хабаровске и к обеду следующего дня уже дома. В интересах сохранения военной тайны местонахождение воинских частей засекречиваем. Сборы и совещания в управлении округа следовали одно за другим. Сразу же по окончании последнего совещания основная масса офицеров выехала к своим частям, не имея возможности и времени посидеть вместе с сослуживцами и однокашниками за накрытым столом, что было давнишней традицией, не нарушаемой годами. Но новый командующий должен был привнести что-то новое, и он привнес стопроцентное использование времени в интересах службы. Командующие приходят и уходят, а мы остаемся. Мы вчетвером разъезжались в разные стороны примерно в одно и то же время: я ехал на запад в сторону Забайкалья – трое моих друзей на восток – в сторону Приморья. Выпив на прощание бутылочку коньяка, мы сели в свои вагоны, помахали с площадки рукой и поехали по домам. Офицерам положено ездить в купированных вагонах, но мой поезд был достаточно основательно заполнен и оставались места только в спальном вагоне. Мне кажется, что я заслуживал того, чтобы ехать и в спальном вагоне. Вагон был полупустой, а в моем купе вообще не было никого. Осень уже прочно вступила в свои права, на улице было холодно, а в вагоне было тепло и комфортно. Проводник принес хорошо заваренный чай в толстом подстаканнике и галетное печенье с сыром. Попив чай, я разделся и лег на свою полку с книжкой, которую я купил в Военторговском книжном магазине «Омар Хайям в созвездии поэтов». В пору книжного дефицита это было достаточно удачное приобретение. Нежные строки Руми: Припав к твоим кудрям, тебя я не обидел. Клянусь, что не было коварства в том ничуть. Но сердце я твое в кудрях твоих увидел. И с нежной шуткою хотел к нему прильнуть. И затем – Хайяма: Взгляни, вот платье розы раздвинул ветерок. Как соловья волнует раскрывшийся цветок! Не проходи же мимо. Ведь роза расцвела И распустилась пышно лишь на короткий срок. Книга тихонько выскользнула из моих рук, и я уснул под стук вагонных колес. Вообще-то я сплю без сновидений, но, вероятно, восточные поэты навеяли на меня чары тысячи и одной ночи. Внезапно дверь купе бесшумно распахнулась и что-то воздушное заполнило дверной проем. Точно так же бесшумно закрылась дверь и в свете ночного освещения в купе оказалась красивая женщина с длинными волнистыми волосами, в пальто-свингер и высоких кожаных сапожках на каблуках-шпильках. Снятое пальто вспорхнуло на крючок и удобно устроилось на стенке. Стройная женщина лет тридцати пяти легко присела на второй диван и расстегнула молнии на сапогах, которые мягко легли в проход между диванами. Подняв с пола упавшую книгу, дама открыла ее наугад и прочитала: Нам говорят, что в кущах рая Мы дивных гурий обоймем, Себя блаженно услаждая Чистейшим медом и вином. О, если то самим Предвечным В святом раю разрешено, То можно ль в мире скоротечном Забыть красавиц и вино? Я попытался привстать, чтобы представиться или чем-то помочь, но дама приложила свой палец к моим губам и отрицательно покачала головой. По тому, как она раздевалась, можно было предположить, что она была артисткой эротического жанра, но тогда в СССР не было секса и не было продажной любви. Закинув правую руку за спину в районе шеи, она расстегнула замок, и он медленно пополз вниз, освобождая платье на плечах до тех пор, пока оно само медленно не сползло вниз. Затем движением плеча вниз была освобождена одна бретелька кружевной комбинации, затем другая и комбинация точно таким же образом оказалась на полу. Легко щелкнув замком купе, незнакомка впорхнула ко мне под одеяло, обдав меня свежестью и легким запахом сладко-терпких духов. Сон продолжался со всей страстью и необузданной фантазией, которую может представить человек с отсутствием тормозов в делах любви. Я проснулся, когда на улице уже было светло. В теле приятная истома, как после марш-броска на гору Кок-Тюбе. В купе никого не было. Соседний диван был не тронут. Я умылся, побрился и пошел в вагон-ресторан позавтракать. Принимавшая у меня заказ официантка о чем-то долго беседовала с дородной буфетчицей, искоса поглядывая в мою сторону. Фирменная московская солянка была просто превосходна, а свиная отбивная так и таяла во рту, оттеняя вкус жареного во фритюре картофеля. То ли комиссия в ресторане работает, то ли перестройка надвигается, но так вкусно я кушал ни в одном вагоне-ресторане поезда Москва-Владивосток. Вернувшись в свое купе я ощутил легкий аромат терпко-сладких духов. Приснится же такое. Когда я выходил из поезда, проводник сказал мне с затаенной завистью: - Везет тебе, полковник, мне бы такое даже во сне не приснилось. Мой сон и мне самому не давал покоя. Неужели я даже не спросил имени моей незнакомки? Неужели я не сказал ни одного слова, чтобы как-то выразить восхищение ею? Нет, это был просто сон. С течением времени сон не только не забывался, но обрастал все более чувственными подробностями и я с закрытыми глазами мог описать ее, начиная с волос и заканчивая пальчиками на ногах. Правда, я не слышал ее голоса, но, судя по правильным чертам лица, четко выраженной подбородочной ямке, ровным зубам и небольшому языку, у нее должен быть приятный мелодичный голос, а, если бы она говорила шепотом, то этот шепот мог бы усмирить и привести в блаженное состояние даже уссурийского тигра, поймавшего когтями свою добычу. Что бы сказал Хайям по этому поводу? Пей, Северцев, вино, Среди людей мудрей оно, Ты пьяный чувствуешь одно, А протрезвел – нет счастия давно. Неужели мне осталось только вино, чтобы не кончался этот сон? Если все же исходить из того, что мой сон в поезде был не сном, а реальностью, то мое видение должно было исчезнуть где-то в районе Белогорска, а затем отправиться в направлении города Благовещенска. Такие феи могут жить только в небольших губернских городках на берегу полноводной реки, окруженной легендами и темными историями о разбойниках-казаках, коварных хунхузах и бедных спиртоносах, которых отстреливали с той и другой стороны, а такие женщины были либо атаманшами, либо хозяйками притонов, где собирался оголтелый народ различных сословий и званий для того, чтобы сбыть шальную деньгу, выпустить свой кураж и дурную кровь, и к рассвету разойтись по своим местам, чтобы в присутственное время ничего не напоминало о том, что за благообразием писаря скрывается разбойник по кличке Ванька-каин. Была осень, вернее, окончание осени, моросил легкий дождик, который на следующий день должен был дополниться снеговыми хлопьями и внезапно прекратиться, оставив на дорогах и тротуарах пластинки ледяного стекла и забереги на реке Амур. Была последняя перед ледоставом встреча с представителями сопредельной погранохраны, чтобы договориться о совместных действиях в случае возможных нарушений границы или стихийных бедствий. Я был командирован от управления пограничного округа на встречу, чтобы обсудить вопрос о пропуске «челноков», которые только-только начинали свою деятельность по снабжению России китайским ширпотребом. Встреча прошла традиционно хорошо и закончилась в ресторане. Китайцы торопились домой, поэтому неофициальная часть встречи была скомкана, и мы полуголодные вернулись в управление пограничного отряда. Обменявшись мнениями по результатам встречи и поставив задачи по оформлению достигнутых договоренностей, все пошли по домам. Я отказался от машины и в надвигающихся сумерках пошел в сторону гостиницы «Юбилейная», где меня разместили. Я люблю осенний дождик, и у меня было прекрасное настроение. Люблю я дождик моросящий И в нем гуляю, как в тумане, Как будто я не настоящий, А чужеземец, мусульманин. Хожу я, вниз потупив очи, Я не железный, вам клянусь, Как беспокойны ваши ночи, Как мне опасна ваша Русь. Боюсь, что заповедь Пророка Я каждодневно нарушал, В глазах урусок бес порока, Его я близко принимал. Мне недоступны рая пэри, Они мне снятся по ночам, Но я тебе открою двери И уважение воздам. С тобой гуляли мы по Раю, Нам улыбались наши Боги, Сегодня ходим мы по краю И нет волнений и тревоги. Внезапно перед моими глазами мелькнуло что-то воздушное с длинными волнистыми волосами, в пальто-свингер и высоких кожаных сапожках на каблуках-шпильках. - Здравствуй! – громко сказал я. Видение развернулось на одном каблуке, внимательно посмотрело на меня и также громко ответило: - Здравствуй, ты все-таки нашел меня! - Нашел. И искал очень долго. Пойдем со мной, иначе ты исчезнешь, и, может быть, навсегда. Если тебе нужно куда-то позвонить, то позвонишь из моего номера. Она взяла меня под руку и мы пошли в сторону гостиницы. Мы ничего не говорили, потому что крепко держащиеся руки красноречиво говорили о том, что мы долго не могли сказать другу другу из-за разлуки. Те времена отличались пуританскими взглядами служащих гостиниц, но нам никто не сказал даже слова. Сказка, начатая в вагоне транссибирского экспресса, продолжилась в номере «полулюкс» гостиницы пограничного города Благовещенска. Утром я напоил ее кофе и посадил в такси. В старинных сказках у прекрасных принцесс не бывает имени, их так и называют – Принцесса. Так и я до сих пор не знаю имени моей Принцессы.

Пипец-то, наверное, маленький-маленький, оттого и слезы большие-большие

А подполковник Башкирцев, начальник штаба отряда, вашу канализацию в районе плаца взрывчаткой прошибал

Для dik06. Вообще-то эта история характерна не только для амурских сел, но и для очень многих деревень по всей России, которые взяли и сократили, оставив старух и стариков доживать свой век вдали от других людей без связи, снабжения и обеспечения.Для Рихард. Баба Нюра и дед Гриша всегда были самими почетными гостями на заставе во время всех праздников и за ними всегда приезжали, когда крутили кино на стенке. По ним и солдаты учились любить свою родину, с которой только непредвиденные обстоятельства могут разлучить.Для kot-65. А сейчас всех старичков жизнь лупцует нещадно. Нищие в переходах зарабатывают в разы больше, чем им пенсию платят. А ведь держатся старички, терпят, проклиная втихомолку свою старость и государство, которое установило им такие пенсии.