Severtsev

Маленькая девочка в платье голубом Маленькая девочка в платье голубом Плачет безутешно под моим окном. Кто ее обидел, в чем ее вина, Почему осталась во дворе одна? Очень горько плачет девочка в саду, Я ее за руку в дом к себе веду. Разожгу в гостиной я большой камин, В доме в воскресенье я совсем один. Приглашу я даму к длинному столу, Будто королеву в гости к королю. Для стола и скатерть, словно снег бела, И сидит девчонка, личиком мила. Я ходил в походы, брал Иерусалим, И домой вернулся рыцарем седым. Может, Провиденье за мои труды Дало мне в награду кустик резеды. Назову по цвету деву Резедой, Ох, и обернется это мне бедой. Меч мой не ржавеет и крепка рука, Надо донжуанам обломать бока.

Каждый тянет в стране свою лямку Что-то в жизни моей не хватает, Может, денег, любви, орденов, И цветы мне никто не кидает, И меня не снимают в кино. Я не прыгаю с клюшкой в воротах, Не танцую на сцене в Большом, Не зимую на южных широтах И не прыгаю кверху с шестом. Зато я не сгибаюсь в поклонах За кусочек с орлом серебра, Не тусуюсь и в светских салонах, Дожидаясь скорее утра. Я один из простых человеков, Что свистит за забитый нам гол, Это мне поют песни и греки, Для меня мир играет в футбол. Каждый тянет в стране свою лямку, Не дает ей сломаться совсем, Как ребенок ведет свою мамку, Так и мы идем в ногу со всем.

О душе женщины-поэта Пойди на кухню, встань к плите, Срифмуй картошку и котлеты, В душе слова совсем не те, Но ждут канцоны и сонеты. Плутал Петрарка в глубине души, Он, как артист, играл словами, Лауру как-то рассмешив Совсем нескладными стихами. Лаура - нежное создание, Писала стих о женской доле, Забылось то воспоминанье, Что соловьи молчат в неволе. В подарок Музе дали лиру Струной искусство вдохновлять, Возьми ее, поведай миру, Что может Муза сочинять И воспевать мужчины подвиг, Что защитил супруги честь, И торт испечь для визави, Такие дамы знаю - есть!

Самиздатное Я не бывал в столицах мира И не смотрел поверх голов, Поет вполголоса мне лира, Когда не спит среди шкафов. Я не знаком ни с кем из «мэтров» И не ломился в «мастер-класс», Я только слушал песни ветра, Что приносил мне друг-Пегас. И не бывал я на Парнасе, Зачем? Ведь есть же «Самиздат», Здесь каждый стойло свое красит И сам себя для всех подаст. Затем вольется он в тусовку И станет сразу знаменит, Как в оперетте на массовке Его и могут заменить. Также весною в половодье Несется шумная река, Вот и цыган «увел» поводья, Но нету лошади пока.

Под ладонью моей под ладонью моей тихо спит от собаки спасенный котенок, он во сне как ребенок сопит и как тигр на охоте спросонок. под мужскою ладонью спокоен весь мир, спят ракеты и танки в ангарах, даже песни не все еще спеты, разноцветные свечи чадят от нагара, и в табачном дыму кто-то тост предлагает за дам, встану сам и бокал подниму я за женщин других, хоть не стар по годам, но всегда обернусь, посмотреть то, что создано Богом и потом превратится в бабусь, но до этого всем еще долго. На кровати своей спит тихонько она, снится ей полноводная Волга, она в лодке плывет и смеется Луна. под ладонью моей тихо спит от собаки спасенный котенок, он во сне как ребенок сопит и как тигр на охоте спросонок.

Красноярск Красноярск. Жара. Енисей парит. Запредельная влажность. Полуголые женщины. Равнодушный взгляд. Сам бы разделся. Нельзя. Этикет. Пиво. Эко диво. Любое. Холодное. Коронован "Сибирской короной". Классически. В городе Быков. Ободран, Как липка. Вернее, Как лыко. Лебедь был. Лебедя нет. Новый губернатор. Но все осталось. В городе кремль. Курантов бой. Москва далеко, А мы здесь, С нами пой. "Красноярск" отель, Пока дыра, Гладят брюки За два доллара. Таиландский король Прислал посла, Хотят Поставить Здесь консула. Театр Оперы и балета. Спектакль. Лишнего Нет билета. Красноярск Награжден Орденом Первого Петра. В России, Кто хочешь Чеканит ордена, Наградит любого. Красноярская ГЭС. Минувшего века Стресс. Люди любят город, Большинство, Но не все, Как везде. И почти нет комаров, Удивительно. Город красив, Чувствуется рука, Неизвестно чья. 2003 год

Творческая командировка по Сибири Зеркальце Я подарю зеркальный круг, Ну, просто зеркальце смешное, Оно в разлуке вспыхнет вдруг И станет словно бы живое. Ему ты сможешь доверять Все тайны, боли и печали, Оно запишет, как в тетрадь, Все то, что вечером сказали. Оно напомнит вам о встречах, Подскажет, как легла помада, Покажет кофточку на плечах И даст совет, когда не надо. Ты с ним забудешь очень много И будешь помнить лишь рассветы, В туман уйдет твоя тревога И с нею старые портреты. Туча Вот черная туча над городом ходит, То мчится стрелой, то на месте стоит, Как будто любви она чьей-то попросит, И ждет не дождется любовной ночи. Тогда она бросится в чьи-то объятия, Оставив все громы и молний огонь, И люди проснутся от этого счастья, Закроют все окна: ты нас не затронь. Свобода Я вдруг почувствовал свободу, Могу кричать, могу летать И прыгнуть по колено в воду, И кто что скажет - мне плевать. Нет надо мною командиров, Нет подчиненных у меня, И нет застегнутых мундиров, И телефоны не звонят. Я поработал с вдохновеньем, Ценя свой труд, моих людей, И вижу утром в воскресенье, Что город чище, веселей. Ну да, мы обогнали время, Зашли вперед на десять лет, За то нам дали палкой в темя И всюду включен красный свет. Махну рукой, как все в России, У нас про все "щемякин" суд, То в церкви ждут слова Мессии, То как хотят, так палку гнут. Вот закричат: из нигилистов, И по ночам стихи писал, И все дела его не чисты, Какой собрал он матерьял? Спокойны будьте, бабы-дуры, Пусть вас заботит макияж И по утрам несутся куры Зерно искать на ровный пляж. Поймет ли кто мое послание, Я же поэт, не корифей, Кому готовит испытание На небесах хмельной Орфей? Пишу себе в листок на память, Потом, когда-нибудь взгляну, Чтоб в мемуары лыко вставить, Хотя бы строчечку одну. Черная шкура У белого медведя черная шкура У белого мишки черная шкура И белые мысли рождались под ней, Но белые мысли на белой натуре Не видны в отсветах полярных ночей. Не сменит цвет шкуры коварного нрава, Считает своим, что за Кругом лежит, И нет для медведя полярного права, Увидишь его - затаись и лежи. А если имеешь с собою винтовку, Тебе все равно, что за шкура на нем, На лыжах встань прямо, наизготовку И встреть его мощным прицельным огнем. И даже сраженный медведь затаится, Он очень опасен, способен на все, Не надо с разбегу к добыче стремиться, Замкни навсегда его жизни кольцо. Под разною шерстью есть черная шкура, У многих знакомых нам с вами людей, И нам не исправить такую натуру, Небесный охотник придет, не злодей. Камень с серебряной стопкой Не боюсь я шагнуть в пустоту, Где не будет свободы, пространства, А поставят на ноги плиту, Черный мрамор под стиль Ренессанса. И портрет на артиста похожий, И стихов непрочитанных том, Наклонитесь, прохожий, я вам съезжу по роже Хулиганским и хлестким стихом. Нет, не бойтесь, такого не будет, Воспитанием не вышел я в нынешний век, Не лежал пьяной мордой в изысканном блюде, Хотя мог, как любой человек. Пусть мне камень как столик поставят, Чтоб закуска вошла и вино, И в сторонке серебряный шкалик, Что с читателем пью заодно. Наливайте, ребята, полнее За любовь и достойных вас баб, Возвращайтесь вы к ним поскорее, Хорошо, что о вас не скорбят. Русские мы Мчится лава, Рвутся кони, Сто клинков огнем горят, Свою участь Враг не понял, Он нас ждет, Большой отряд. Словно пуля из нагана, Наш удар неукротим, Утром ранним либо слава, Либо всем конец один. Я был в драке, Отбивался, На кого-то нападал, Вдруг "отбой" звучит атаке, Наш горнист его подал. Полегло по половине, Враг упорный, не ушел, Офицер, на френче орден, К командиру подошел. Если хочешь, будем биться, Правда будет лишь одна. Мы возьмем своих убитых, Не по-русски их бросать, Хоть уходим на чужбину, Но ведь есть отец и мать У всех тех, кто здесь сражался, И страна одна была. Командир потупил очи, Был железный большевик, Уходите ближе к ночи, Всех своих похоронив. И своих мы здесь положим, Чтоб проклятая война Не ломала край наш отчий, Чтоб не бегала шпана, Сроду матери не знавши И какой не зная род, И по миру стосковался На Руси простой народ. Все сготовили по чести, Для убитых всем кресты, На одном поверху крестик, На другом звезда горит. Два отряда за работой Позабыли про войну, Все без ружей, с топорами И с лопатами вовсю Будто праздник на деревне, Словно строят вместе дом, И салют давали вместе, Смахнув слезы кулаком. Вскинув шашку вертикально Для приветствия в строю, Разошлись все в путь свой дальний, Кто совсем в чужом краю. И картину всю испортил Черноокий комиссар: Думай, как о всем доложишь, Я доклад свой написал. Планета обезьян Когда горилла злится, она высовывает язык Не пытайтесь казаться гориллой, Не высовывайте часто язык, И пломбиры лижите красиво, А черника весь рот почернит. Станем проще и будем с природой, Полежим на газоне в траве, Все таланты с небритою мордой Затаились в густой мураве. Перейдем на бананы и киви, И на мясо, чтоб было в крови, Будем есть и горох, и сациви, И сливаться повсюду в любви. Что-то сон мой мешается с явью, Может, это не мой еще век, Вот, по ярким полям разнотравья Ходит голый совсем человек. Русская немка Стройна. Статна. В хорошем теле. Едва сдержусь не ущипнуть. Мои глаза на самом деле Сейчас ее откроют грудь. Я знаю, это ей приятно, Ее улыбка, блеск в глазах, Давайте встретимся приватно, Лишь восемь стукнет на часах. Пошел я в восемь на свиданье, А место встречи не сказал, Возможно, это есть прощанье И место встречи - наш вокзал. Ее я встретил на перроне, Без всяких слов поцеловал, Ее лицо в восьмом вагоне Я долго взглядом провожал. А через месяц на почтамте Вдруг до востребования письмо: Давай начнем мы жизнь zusammen, Где ты захочешь - все равно. Отгоняем нечистую силу В древности считалось, что чокание стаканами отгоняет нечистую силу. Много в жизни нечистой силы И вся лезет в открытый карман, Отгоняет ее, друг мой милый, Только с водкой граненый стакан. Когда звякнешь стаканом разик, Черти сразу к другому бегут, Будто колокол грянул на праздник И святые хвалу нам поют. Будем праздники праздновать реже И для водки возьмем мы хрусталь, Ох, скривятся нечистые рожи, Чистый звон - как булатная сталь. Кони Нужны мы Пока тянем лямку, Без слов, За сено, За стойло, За сбрую, Равняясь всегда на ослов. Они тоже сильные братья, Их мясо на рынке ценно, Да только ослиной колбаски Не видел никто и в кино. И нас, Если кто обессилел, С улыбкой Пускают под нож, Под водку Кусочек красивый Закусит любой Местный вождь. На мир мы глядим Грустным взглядом, Нам участь такая дана, И если нам нож, То уж в драке, Иль жилы порвать От бревна. Кантемир Гантемурову Юрию Петровичу, фронтовику, генерал-майору танковых войск, уволенному из армии за отказ вести танковое соединение в Афганистан, человеку с молодым характером и ясным умом. Я его не зову стариканом, Фронтовик он, танкист, генерал, Только вижу его великаном, Тем, что Русь от врагов защищал. В ту войну был наводчиком в танке, С Катуковым ломал Кенигсберг, Был противником бойни в "афганке" И закрыл себе тропку наверх. Но не властвует время над честью И в заботах его целый мир, Вводит в краску красивеньких бестий И фамилия как Кантемир. Гроза Гроза неделю собиралась, Тревожа громами людей, Но вся земля сухой осталась И травы стали лишь желтей. Так и у нас грохочут громы, Национальный есть проект, Кто будет думать о бездомных, На них пока проекта нет. Кто восстановит индустрию, Россию сзади подтолкнет, Идти опять искать грузина? И вновь молчит простой народ. Грозы нам, верно, не дождаться, Зато шумит для всех эфир, Тем, кто в постель уже ложатся, Полезно на ночь пить кефир. Моя гроза все же промчалась, Убрала пыль и смыла грязь, Но это лета лишь начало, Оно слегка коснулось вас. Головная боль Постоянно болит голова, Покоя ни днем, ни ночью, Смешались в обрывки слова, Картинки порвались в клочья. Вокруг улыбаются лица, И солнце приносит им радость, Оно и по мне струится, Стираю платком эту гадость. Все люди привыкли к боли, Сказали - и я привыкну, Как только я выйду на волю И я вам об этом крикну. Гарем Я мозгую над сложной проблемой, Чей массаж мне полезней всего, То ли блондинки с прическою нежной, Или брюнетки с косой в колесо. Растечется по телу блондинка, Пальцы нежны и ласковей губ, Вот такая выходит картинка - Солнца луч и развесистый дуб. Завладеет тобою брюнетка, Полонит, будто в рабство отдаст, Но такая, скажу вам, конфетка Только силы больному придаст. Человек по натуре я скромный, Больше пуза, конечно, не съем, Обнимаю собой мир огромный, Берегу разноцветный гарем. Чистый лист Снова жизнь начинаю с простого листа, Вновь победу поют злые козни, Только совесть моя пред собою чиста, Пусть шумит по себе ветер грозный. А в команде единой ни всхлипа, ни вздоха, Все тихонько в тетрадки глядят, Там кого по плечу экзекутор похлопал? Не сиди, выходи, не задерживай ряд. Тем, чьи спины ничем не прикрыты, Тем нельзя свои мысли иметь, Всем мыслителям двери открыты, Есть и площадь о правде шуметь. Вам желаю дожить до седин поздорову, У дверей все галдит выдвиженья резерв, Заменяют любого - на мясо корову, И не дрогнет малюсенький нерв. И спасибо друзья за большую науку, Без прицела на шорох стрелять, Понапрасну стрелял - протянуть ему руку, Ну а если попал - пусть лежит себе б...дь. Байкал Вода на Байкале совсем студена, Прозрачней алмаза - там видно до дна, Там Космос в глубинах всю силу хранит, То знает на скалах угрюмый гранит. Всех манит богатство и солнечный штиль, И водная гладь на четыреста миль, А если за водкой пойти в магазин, То встретит вас пьяный мужик Баргузин. Попытка поэтизации прозы В летнюю пору до 1810 года Пушкин проводил в Звенигородском уезде в сельце Захарове близ старинной усадьбы Большие Вяземы. Пятнадцать лет спустя после отъезда из Москвы, учебы в Царскосельском лицее, несколько лет на юге России и Михайловской ссылке, в 1826 году, прославленным поэтом он возвращается в древний столичный град. Поездки в подмосковные усадьбы - Остафьево Вяземских, Архангельское Юсуповых, Ярополец Гончаровых, сотни верст, которые он исколесил по дорогам Московской губернии, почтовые станции, "деревенские" дома родственников и друзей - все это далекие и близкие страницы из жизни великого поэта - времени, которое называется пушкинской эпохой. Перед войной с Наполеоном Году в десятом, в летний зной Возили Пушкина в Вяземы В сельцо Захарово с родней. В уезде том Звенигородском Есть сразу несколько Вязем, И о Большом, а не о Малом Мы разговор сейчас ведем. Пятнадцать лет затем скитался, Закончил царский он лицей, Сидел в Михайловском в опале И юг России поглядел. Затем прославленным поэтом Вернулся в древний стольный град, Был в Подмосковье он с визитом И был, конечно, очень рад. Изъездил сотни верст повсюду, Губерния Московская мала, На станциях почтовых все причуды Писала впрок писателя рука. Читал Юсуповым он стансы, Бродил в Архангельском в лесах, У Гончаровых бал, там танцы, Весь Ярополец в голосах, Куда свой путь направит Пушкин, То ли в Москву, в свой мир поэм, У Вяземских в Остафьево есть пущи И там гостит его кузен. Так быстро время пролетело, Кому-то хорошо, кому-то плохо, И я скажу такое дело - То Пушкина была эпоха. Сказка про Сизифа Жил-был мужичок бородатый, Его звали просто Сизиф, Ходил он все время поддатый В окрестностях города Фив. Он был то директором в бане, Потом возглавлял казино, И верен был девушке Мане, Ходил в "Колизей" с ней в кино. Потом с мужиками поспорил, Что камень закатит наверх, Богов не призвал на распоры, Считая, что это не грех. А боги они все же боги, Не знали свою они мать, И к камню приделали ноги, Так камень нельзя поднимать. Пришел и Сизиф на рассвете И камень наверх затолкал, А боги сыграли на флейте И камешек вниз убежал. Так, годы совсем не считая, Работою занят Сизиф, И в отпуск уходит он в мае В окрестностях города Фив. Курица лапой Я стихи вам пером нацарапаю О деревне в глуши старорусской, Стеарин с моей свечки капает, День остался полоской узкой. Раньше жил в городах боярских, На балах танцевал и пиры пировал, И служил я в полках гусарских, И мундир на себя голубой одевал. Только кончилось все в одночасье Из-за первой любви безответной, Я увидел ее на причастье В храме царском на месте заветном. И была она рода царского, И красива, как ангел небесный, И не пара корнета гусарского, Хоть и был человек я известный. Я покинул свой полк Павлоградский И уехал в деревню старинную, Здесь устроил я личное царство Обвенчался с царицей - с Ариною.

Не сыграть мне на новой гитаре Не сыграть мне на новой гитаре То, что в детстве когда-то играл, То ли воздух другой на бульваре, И не моден мой старый вокал. Не войду много раз в одну реку, И никак не вернусь я назад, Много шансов дано человеку Поменять в своей жизни расклад. Можно сделать привал посредине, Отдохнуть, посидеть, подождать, Может, что-то изменится в жизни, Ну, а нет? Так и дальше шагать. Не кручу своей жизни гитару, Может лопнуть живая струна, Закурю-ка я лучше сигару, Жизнь моя и в меня влюблена.

Японские стихи Не люблю я японское суши, И романтики нет в харакири, И язык неприятно мне слушать, И сидеть из картона в квартире. Мы сейчас подражаем японцам, Что-то ищем себе в дзен-буддизме, Мы уже поклонялись Солнцу И себя истязали в марксизме. Мы не пишем стихи по-немецки, Гёте тоже не брался за русский, Но в руках мы держали нецке, Пили чай на коленках вприкуску. Не читают японцы хокку, Что написаны где-то в России, И без суши прочистят глотки, Чтобы им острова возвратили. Мы всегда подражаем кому-то, Все культуры своей чуждаясь, Может, хватит клепать хомуты, Пусть Россия моя возрождается.

Homo homini Человек человеку несет не добро, Из добра кирпичи, что ведут тебя в ад, Опасайся людей и внезапных щедрот, Пожалеют потом, и не будешь ты рад. Если кто-то поможет не сбиться с пути Или спину прикроет в жестоком бою, Не ищи в том корысти и доброты, Это ангел-хранитель спас душу твою. Как-нибудь оглянись, на людей посмотри, Может, ты чей-то ангел-хранитель, Вот идет паренек или этот старик, А для девушки – Змей-искуситель.

Гимн графоманов Графоманов не садят на грядках И не делают их в постелях, Они пишут что-то в тетрадках, У портретов стоят в галереях. Все сверяют свое фото С полотном Ильи Глазунова, Может тот, непонятный кто-то Это он, не сказавший слова О капризах природушки русской, О курильских огромных крабах, О квартире чего-то узкой И о наших отличных бабах. Пусть завидуют с Запада маны, Что у нас, где ни плюнь, там Пушкин, И на каждом углу графоманы, Что клепают стихи, как сушки. Мы найдем вам любую рифму Даже к слову такому - "чесаться", Если курим, то только "Приму" И поем мы про Родину-мать, Что зовет нас со всеми на подвиг И к штыку приравняет перо, И в колонны построит нас по два, И командовать будет Пьерро. А известнее всех Буратино, Деревянный пацан, хулиган, Он не гонит для лохов картину И не носит в кармане наган. Графоманы сродни Глазуновым, Пишут то, что не видно Богам, И для них все является новым, И все падает к вашим ногам.

И Вам спасибо за внимание

Дивный сон Мне снился дивный сон в стихах, Ходил по лестнице из мрамора, Катался на ритмических ухабах, И тайно все снимала кинокамера. Вот статный римский император На трон из яшмы обратил свой взор И древний с золотой иглой собор. Дацана добрый дух угнал туман, И грусть связал в затейливый узор, Старушек всех отправил по домам. Разгладил крылья мокрым бабочкам, И мед разлил по винным бочкам, Смахнул слезу с ресниц у дам, И сено накосил гуляющим коням. Поэты длинным черным клином Отправились на юг за вдохновеньем, И ветер чудный, легким дуновеньем Им помахал из печки шедшим дымом. Потом приснился целый склад ума, И здесь не обошлось без кумовства, Ум раздают к блестящим орденам. Все двери распахнулись настежь, И вышел пьяный канонир Стоящей на сносях в порту "Авроры", И как в копейку вдарил в спящий мир Музея-корабля проснувшийся калибр. Вновь на трибуне Маяковский, поэт, Бунтарь и хулиган, И Блока свет Мигает ровно нам "Двенадцать". И в череде людей на фоне света Я эту даму часто видел где-то: Шагает муза в гости к нам ... Проснулся я, открыл свои глаза, Смотрю по сторонам - все та же проза, Не по душе мне в жизни тормоза, Мне весело, когда гремит гроза.

Спасибо. Кстати, этот камень находится на 1-й заставе бывшего Каахкинского пограничного отряда КСАПО. А в старых мервских мазарах можно вообще побывать во временах Омара Хайяма.

Дебош Заходишь в любую пивную, Не глядя на столик плюешь, Я знаю Россию святую, Начавши немалый дебош. И в драку полезут все люди, Без злобы, вражды, а за так, Уставшим – три кружки на блюде, И всем перекур – просто так. Потом все столы мы сдвигаем И в складчину водки попьем, Вот лето приходит за маем Так весело, братцы, живем.

Два самурая Где-то в преддверии рая Встретились два самурая. Молоды оба, еще горячи, Сразу скрестили друг с другом мечи. Оба из школы сенсея Мусаси, Оба учились в «хейко-до» классе. Словно два друга сошлись на попойке, Выпьют сакэ и улягутся в койки. Оба учили «Пути всех профессий», Оба отличники всех школьных сессий. Их фехтованье как «птиц пирует»*, Воинов лучше в Японии нет. Кто из них лучший, не найден ответ, Меч, хоть и острый, не даст им совет. Вышел апостол с ключами от рая, Кто за Японию здесь умирает? Стало вдруг стыдно небесным бойцам, Мы лишь пришли поклониться отцам. И мы погибли в неравном бою, Но защитили деревню свою. Сдайте мечи, их нельзя носить в рае, В рай не пойдем, мы – самураи! Примечание: * метод фехтования "Цубаме-гаеси" или "пируэт ласточки".

Шайтан-камень История эта произошла очень давно, лет примерно тридцать пять назад. Почему так точно об этом говорю? Потому что было мне тогда чуть больше двадцати лет и попал я в Туркмению по распределению после окончания ВУЗа, отдать долг Родине в чужих для меня местах. Вокруг ходили братья в простых хлопчатобумажных костюмах и с тюбетейками на голове, их старики – в длиннополых халатах и мохнатых папахах, сестры – в длинных цветных шелковых платьях с такими же цветными шелковыми или шерстяными шалями и косынками. Яркое солнце, ласковое с утра, начинает кусаться к полудню и расслабляет к вечеру. Островки желтой травы смотрятся как бороды на отдельных лицах, перешагнувших порог молодости. И только в районе протекания арыков и в непосредственной близости от горных речушек буйным цветом растет все, что только может вообще расти, показывая, насколько плодородна эта земля, если ее поливать хорошей и чистой водой, а не слезами и потом крестьян. Где есть вода, там есть жизнь. Странно видеть в тысячах километров от моря маленьких крабов, копошащихся в прозрачной воде арыков, рыбу всевозможных пород, живущую в Кара-Кумском канале, рыбу-маринку, плавающую в кристально чистой и холодной воде подземных пластов воды, иногда глядящих на чистое голубое небо сквозь маленькое окошечко глубоких колодцев-кяризов. Развалины старых городов, мазаров, стен из песчаника окунали в таинство «Тысячи и одной ночи», в развалах слышался гомон больших базаров, торговля до хрипоты за один-два теньге, которые пропивались тут же в чайхане свежезаваренным ароматным кок-чаем и кусочками кристаллического сахара-навата. Пробегающий по развалинам варан уносил во времена ящеров, а окаменевшие триллобиты с внутренностями, превратившимися в белый мрамор, говорили о том, что на дне древнего моря нужно быть очень осторожным. Любая старая утварь, сохранившаяся в юртах живущих в песках пастухов-кумли, так и тянула к себе, говорила: потри меня, я джинн, который живет в этом сосуде не первую тысячу лет, и я выполню все твои желания, даже самые сокровенные. Вероятно, не я один был обуреваем такими мыслями, потому что иногда на закопченных стенках высоких кувшинов-кумганов, в которых варится чай на костре, находятся светлые пятна от песка, которые оставлены такими же мечтателями, как и я. Обыденность повседневной жизни скрашивалась вечерними посиделками у огромного арбуза и большого чайника зеленого чая, бодрящего и утоляющего жажду. Разговоры, как это всегда бывает, крутились вокруг прошедшего дня, вспоминались интересные эпизоды и смешные случаи, которых происходило очень много с молодыми людьми, имевшими мало опыта и брошенными в самостоятельную взрослую жизнь. Тон задавал старый холостяк, носивший капитанские погоны, тонкие усики, считавшийся нами неотразимым Дон-Жуаном, но бывший, как потом оказалось, человеком очень застенчивым и чувствовавшим себя уверенно только в чисто мужской компании: – Здесь, ребята, надо быть очень осторожным во всём. Ну, к примеру, пригласили тебя в гости, хорошо посидели, поели шурпу, попили водки, чая, а потом оказывается у тебя желудочно-кишечное заболевание какое-нибудь или желтуха, к которой местные не очень-то и восприимчивы, посмотрите, многие ходят желтоглазые, или еще какая-нибудь зараза для ваших неадаптированных к местным условиям организмов. Или те же женщины. Вы люди все культурные, знаки внимания женщинам начинаете оказывать. А здесь порядки другие: окажи ей знаки внимания, а это всеми будет понято как ее осквернение и могут горло перерезать, так и скажут, что вступились за честь бедной девушки и никто за вас не заступится. А уж не дай Бог с нею в постель лечь. Проще ничего нет, девки горячие, да только последствия могут быть такими, что потом войну придется вести, чтобы вас, дураков, из плена-неволи местной вызволять да от самосудов спасать. И упаси вас Бог к чему-то по-настоящему старинному прикасаться. Подделок много, они не опасны. А в старинных вещах судьба их владельцев скрыта и эта судьба только и ждет, чтобы в кого-то вцепиться, а затем человек на глазах начинает меняться: учит язык местный, и хорошо получается, обычаи местные соблюдает, на местной женится, и вообще, становится таким нашим врагом, каким никогда не станет никакой представитель местных племен. Мы с улыбкой внимали разглагольствованиям старшего товарища, понимая, что в какой-то степени он и прав, а с другой стороны – этого не может быть потому, что этого не может быть никогда. Человек всегда остается таким, каким его родила мать. И вообще, братство народов СССР – это великое завоевание, которое никакими суевериями не поломать. Примерно через месяц после состоявшегося вечернего разговора был я в командировке на одной из пограничных застав, неподалеку от нынешнего Ашгабата. Недалеко, это образно, но огни большого города были видны с сопочки, рядом с которой стояла пограничная застава. В те времена каждый военнослужащий, находящийся на пограничной заставе, независимо от должности и звания, должен был ходить на службу. Но не часовым же границы. Значит, пойдешь на проверку пограничных нарядов. И ходят по участку заставы наряды по проверке пограничных нарядов, возглавляемые генералами и полковниками, капитанами и лейтенантами. И наряды службу несут бдительно, и участок перекрывается проверками по времени и по месту вероятного нарушения границы, и горе тому, кто попытается сунуть нос туда, куда ему не положено. Пошел на проверку и я. Можно, конечно, идти прямо на пограничный наряд, громкими шагами возвещая о своем приближении. Да и собачка вовремя предупредит наряд, что кто-то идет. А можно и по-другому проверить выполнение приказа на охрану границы: посмотреть с возвышенной точки – каждый пограничный наряд в определенное ему время должен находиться в определенном ему месте, и в определенное же время выходить на связь с дежурным по заставе. Элементарно видно, как наряд освещает контрольно-следовую полосу при помощи следовых фонарей, маленьких таких ручных прожекторов, которые могут светить и рассеянным светом, и ярким лучом, освещая даже пролетающие самолеты. Посмотрел на место нахождения наряда и на часы, и уже можно говорить о правильности исполнения отданного приказа. После этого уже можно идти и повстречаться с нарядом лично, переговорить об обстановке, поставить дополнительные задачи, проверить теоретически, как наряд будет действовать в той или иной ситуации. В ту ночь у меня с младшим пограничного было достаточно времени, чтобы вдоволь полюбоваться на луну до подхода в зону видимости проверяемых мною пограничных нарядов. Я лег на теплую землю положил голову на круглый камень и стал смотреть на Большую Медведицу, отмеряя пять сторон ее ковша до Полярной звезды. Внезапно какой-то шорох привлек мое внимание. Кажется, что где-то рядом всхрапнула лошадь. Я приподнялся над землей, и что-то острое кольнуло мне под левую лопатку. В глазах сверкнули искорки, силуэты каких-то людей вокруг меня, и я стал тихо падать в черную бездну. Кто-то схватил меня за ноги и поволок в сторону. Ничего себе обращение, – подумал я, – неужели я такой грешник, что со мной можно так обращаться. – Рустамбек, часовой убит. Убит и дежурный по заставе. Застава окружена, телефонная линия уничтожена, солдаты спят. Ты сам пойдешь резать урусов? Камал говорил тихо, но голос его дрожал в предвкушении праздника жертвоприношения неверных Аллаху. Это все равно, что резать жертвенного барана, после чего готовится вкусное угощение, ожидаемое не только правоверными, но и гяурами, принесшими на царских штыках и водку, и белокурых красавиц, которые хотя и вкусные, но не сравнятся по трудолюбию и покорности нашим женщинам. – Режьте их сами, я пойду резать начальника. Пусть эти собаки знают, что это наша земля, и мы на своей земле будем жить так, как велят нам наши предки. Я здесь хозяин, а не эти люди в зеленых шапках. Они и раньше не давали мне спокойно жить, а после революции совсем жизни не стало. Пошли джигитов, чтобы гнали караван к заставе, мы будем ждать их здесь. Курбаши грузно повернулся и пошел к небольшому домику, где жил начальник заставы с женой и ребенком. Когда я открыл глаза, то увидел караван, уходящий в сторону Ирана: десятка полтора верблюдов, нагруженных вещами, примерно столько же повозок с женщинами и детьми, охраняемые всадниками с винтовками за спиной. Я хотел крикнуть, но у меня у меня из горла вырвался хрип, и я никак не мог найти свою винтовку, чтобы выстрелить и привлечь к себе внимание. Что-то со мной случилось. Здоровье у меня крепкое, но я никогда не страдал никакими припадками и никогда не падал на землю без всякой причины. Левая рука совсем не подчинялась мне. Отлежал, что ли, – подумал я и попытался подняться, опираясь о землю правой рукой. Кое-как поднявшись на ноги, я медленно пошел к зданию заставы. Левый рукав гимнастерки был каким-то твердым и липким, как будто я его испачкал вареньем, и варенье уже подсохло. Потрогав его правой рукой, я ощутил что-то липкое, попробовал это и понял, что это моя кровь. Что же случилось? На крыльце командирского домика что-то белело. Подойдя ближе, я увидел, что это лежит жена нашего начальника, на ее шее и на рубашке было что-то черное. Я заглянул в дом. Начальник лежал в белой нательной рубашке, прижимая к себе своего маленького ребенка. Темные пятна на рубашке говорили о том, что он был убит как мужчина и ребенок был заколот на его груди. Еле переставляя ноги, я пошел к казарме. Было темно. Не горела даже трехлинейная лампа в комнате дежурного. Дежурный лежал у стола. В казарме мои товарищи лежали в своих кроватях, некоторые сбросили с себя легкие покрывала, как будто им внезапно стало жарко. И на горле и на рубашке каждого из них темнели в свете вышедшей луны темные пятна. Застава наша маленькая. Всего 17 человек. Шесть человек на границе, остальные все здесь. В пирамидах в спальном помещении не осталось ни одной винтовки. В комнате дежурного на столе не было телефона. Он лежал разбитый у стола. Черная эбонитовая трубка была сломана, но тоненькие проводки не порвались. Я попытался звонить, но в трубке была тишина. Провода, к которым подключался телефон, были вырваны. Кое-как присоединил провода. Тишина. Где-то оборвали провод. Взяв телефонный аппарат, я пошел к видневшимся вдали столбам телефонной линии и нашел оборванный провод. Аппарат ожил. Нажимая кнопку на телефонной трубке, я стал говорить в черные дырочки на трубке ... Внезапно я вздрогнул. Посмотрел на часы. По времени мы находились здесь не более десяти минут. Младший наряда лежал рядом и вглядывался в темноту. – Товарищ лейтенант, смотрите, наряд Никифорова идет по левому флангу. Наряд двигался так, как ему и предписывалось инструкцией. Старший наряда вдоль контрольно-следовой полосы с фонарем, вожатый с собакой по обочине дороги, осматривая прилегающую местность. Нормально ребята служат. Сейчас дождемся наряд с правого фланга и пойдем к ним навстречу. У Никифорова в наряде собачка дурная. Не лает, но норовит потихоньку за ногу куснуть. Надо будет Никифорову на это указать, не поможет, будет измерять расстояние по флангам справа налево и слева направо. То ли часовым границы быть, то ли дозором быть, пусть сам выбирает. Боль в левой руке заставила меня сделать несколько движений, как на физзарядке. Боль не проходила. Сердце, что ли? Легкий озноб и надвигающаяся тошнота свидетельствовали о чем-то ненормальном в моем состоянии. – Васильев, посмотри, что у меня на спине, – сказал я младшему наряда. – Ой, товарищ лейтенант, да вас скорпион укусил. Вы когда на спину легли, его придавили, вот он вас и укусил. К доктору надо идти, у нас и время службы уже кончается. Озноб все усиливался, у меня поднималась температура, и сильно хотелось опорожнить пустой желудок. Дождавшись прохода наряда правого фланга, мы вернулись на заставу. Начальник заставы, Никола, бывалый старший лейтенант, осмотрел мою левую лопатку, раздавленного скорпиона и голосом специалиста произнес: – Ерунда все это. Скорпиончик маленький. Сейчас не тот сезон, когда его укус сильно болезненный. Укус в основном пришелся на твою гимнастерку, тебя задело чуть-чуть. В месте укуса нет никаких остатков его жала. Сейчас замажем йодом, дадим тебе таблетку олететрина, антибиотик убьет вредные микробы и яд скорпиона, а потом нальем тебе стаканчик водочки, плов вчерашний хорошо пойдет на закуску. Выспишься и все будет нормально. И не делай круглые глаза, нас с тобой один доктор учил не мешать водку с антибиотиками, но иногда это надо. Выпив со мной за компанию, начальник заставы сказал: – Васильев сказал, что вы наблюдали от белого камня. Тебе там ничего не привиделось? Боясь выглядеть глупым штабником в глазах офицера границы, я бодро ответил, что ничего не видел и не слышал. – А чего я мог там увидеть, – спросил я. – Понимаешь, – сказал Никола, – когда я только прибыл на заставу, я пошел на такую же проверку, как и ты, и был у белого камня. И то ли я спал, то ли я не спал, но привиделось мне, будто я часовой вот этой самой заставы, а подкравшийся сзади басмач вонзил мне кипчак под левую лопатку. И всех моих товарищей вырезали, а я чудом остался жив, сумел дозвониться до комендатуры и вызвать помощь. Видел убитого начальника заставы, обнимавшего и закрывавшего телом ребенка, его жену на крыльце домика, зарезанных ребят. Ни одного выстрела не было. Застава как раз стояла у того белого камня. Видел, наверное, там кустики, это на месте фундамента лебеда растет. А камень тот памятный. Положили его в честь убиенных пограничников. Банда одного курбаши всем племенем за границу в 1929 году уходила. Потом я историю заставы читал и там все так и было, как мне привиделось. Один человек выжил. И ты знаешь, частенько болит у меня под левой лопаткой, куда удар ножом пришелся. Уже у докторов проверялся. И окружной госпиталь у нас неподалеку. Говорят, – здоров, как бык. И я чувствую себя здоровым, только иногда болит, как рана. Не знаю, что это такое. И почему я тебе это рассказал? Не болтай никому. Мужики у нас смешливые, потом на совещаниях покоя не дадут. Мы выпили еще, и Никола, закурив и хитро усмехнувшись, спросил меня еще раз: – Так, значит, ничего не видел и не чувствовал? Это и хорошо. Души убиенные никак покоя найти не могут, пока отомщены не будут, не успокоятся. Только никому мстить не надо. Надо дело поставить так, что если кто-то посмеет обидеть нас, то вся родня этого человека должна тысячу лет помнить о том, что им еще повезло. Ладно, пошли спать, светает, а то мы с тобой договоримся до того, что нас с тобой на партийной комиссии просто вычистят, как класс, мешающий строительству коммунизма. Мы оба понимали, что видели практически одно и тоже. И Никола был в приподнятом настроении потому, что наконец-то уверился в том, что у него не было никакого помрачения рассудка. Вообще-то, я человек не суеверный, но знаю, что нельзя с пренебрежением относиться к тому, во что верят люди. И жить надо так, чтобы никто не поминал тебя плохим словом. Враги пусть поминают, хотя я не совершал подлости даже в отношении врагов.

Я влюбился в полуденный сон Я влюбился в полуденный сон, Что пришел ко мне девушкой моря, Словно легкий прохладный муссон С обещанием страсти и горя. Она тихо присела на ложе моё И рукой прикоснулась к щеке, Ты скажи, молодец, как же имя твоё, И не твой ли корабль вдалеке. Я любимая дочь у морского царя, И сказала, что ты мой жених, И придем мы, как вспыхнет заря, Приготовлен нам трон на двоих. Нас дельфины домчат до дворца, Встретит нас мой любимый отец, У него есть посох в три зубца И из золота царский венец. Он подарит тебе мировой океан, Даст ключи ураганов и бурь, Мы объездим с тобой много стран, Добавляя в моря синь-лазурь. Я поднялся пойти вслед за ней, Но проснулся, открылись глаза, Видел тень на воде в темноте И на грудь чья-то пала слеза. Ушла русалка в глубь морскую, Лишь след остался на песке, Недавно видел я другую С седою прядкой на виске. Седые прядки красят дамы, И кудри вьются водопадом, Чтобы достался самый-самый И был по жизни с нею рядом.

Поет на диске Челентано Поет на диске Челентано, Давно остыл в стакане чай, А за окном опять туманно, Не надо, свет мне не включай. Пусть будет тихим этот вечер, На свете двое – я и ты, Висит на стенке старый веер, Он помнит давние мечты. Как хороши лихие годы, Не знали слово мы – скучать, Судьбы крутые повороты На волосах поставили печать. Присядь ко мне сюда на кресло, К тебе прижмусь своей щекой, И наши чувства не сгорели, Совсем не нужен нам покой. Давай мы завтра сходим в горы, Друзья нам сделают шашлык, Ты помнишь наши разговоры, Летать хотели, как орлы. Сейчас совсем не до полетов, Но рвется ввысь моя душа, Не сделал в жизни я чего-то, Ты только мне не помешай. Поет на диске Челентано Давно остыл в стакане чай, А за окном опять туманно, Не надо, свет мне не включай.

ОВЕРКВОТИНГ УДАЛЁН . ПО ПОВОДУ НАРУШЕНИЯ ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ . Байки-байками, но на дальневосточном участке мы с помощью секрета течки собаки выловили другую собаку, которая из поселка бегала на сопредельную сторону. У ветеринаров этот "секрет" есть в ампулах (темно-коричневая жидкость). Кобель свернул со своего следа и по спичкам с секретом пришел прямо в ловушку. Дуреют, однако, кобели от этого.

Трагедия Как все несчастья, Трагедия свалилась на мою голову совершенно внезапно. Когда тушат жаркое пламя, то на месте пожарища остается грязная лужа черного цвета, вызывающая некоторые сомнения в том, что эта черная краска смогла уничтожить нечто прекрасное, созданное поколениями людей. Это относится и к людям, и, естественно, и к животным. Можете со мной не соглашаться, сколько людей, столько и мнений, но в процессе многомиллионолетней эволюции получаются такие экземпляры, что на них, как говорится, клеймо ставить некуда. Нужны примеры? Началось с того, что моя Тайна прогнулась перед генералом. Не в переносном, а в прямом смысле этого слова. Во время выводки, то есть показа товара лицом, когда каждый всадник представляется сам и представляет свою лошадь, моя Тайна сделала генералу книксен – подогнула левую ножку и вытянула в полуприседе правую ногу. И я не получил ни единого замечания, как свидетельство того, что понравилась не только выходка моей лошади, но и она сама. И на выездке Тайна решила кувыркнуться перед начальством, но вовремя натянутый повод произвел действие танцевального па, посвященного товарищу генералу. Мне оставалось только ждать конца песенки о всаднике, которым управляет лошадь. По окончании выездки меня вызвали к генералу, который похвалил выучку Тайны и сказал: - Товарищ курсант, я вижу, что вы мастер в подготовке строевых лошадей и поручаю вам тренировку лошади, которая была закреплена за мной. Хочу предупредить, что лошадь хорошая, но от нее можно ждать всяких пакостей. - Есть, товарищ генерал, благодарю за доверие. На кой черт мне сдалось это доверие, если каждый должен воспитывать свою лошадь. Теперь поздно говорить об этом, у меня уже другая лошадь. Даже имя ее я воспринял стоически – Трагедия. Внешне Трагедия почти ничем не отличалась от Тайны – ласковая, спокойная, послушная. Но это только в станке. В манеже с Трагедией не было никакого удержу – она рвалась в голову строя, нарушала очередность выполнения упражнений на препятствиях, кусалась, или, вырвавшись вперед к препятствию, резко останавливалась перед ним, предоставляя мне возможность в свободном полете самому преодолевать это препятствие. Неоднократно не только она получала «конспектом» по мягкому месту, но и мне доставался самый вкусный кусочек этого угощения. Одним словом, Трагедия была самой настоящей стервой. Клин вышибают клином. После очередной порции «конспекта» я попросил разрешения покинуть строй для выработки педагогических средств. Трагедия была несказанно удивлена, когда я направил ее в сторону от строя, и сразу поняла, в чем будет заключаться моя педагогика: я никак не мог подъехать на ней к дереву, росшему в стороне от манежа. Я человек не гордый. Спешился у ограждения манежа, привязал Трагедию и пошел к дереву. Можно было выломать стек, культурный такой, потом привязать к нему кожаную петлю, но для этого надо надеть костюм для верховой езды и кепи. Я был в серой шинели и зеленой фуражке и поэтому выломал дрын, прямо пропорциональный моей степени зла на эту стерву. Когда я шел к беснующейся у ограждения Трагедии, зловеще постукивая дрыном по голенищу сапога, то даже лошади товарищей по строю старались держаться подальше от этого места. Сев в седло, я еще раз хлестнул дрыном по сапогу и засунул его за голенище. Жестко взяв повод на себя, я направил лошадь в строй. Трагедия четко выполняла все команды, держа голову чуть направо, чтобы видеть «хлыст». Мне ни разу не пришлось воспользоваться этим педагогическим средством, но оно постоянно было со мной. С этого дня начали меняться и наши отношения. Чувство возбуждения Трагедии перед началом движения на препятствие воспринималось и мною, и я знал, в какой момент надо чуть-чуть приподняться в стременах, чтобы помочь лошади плавно перелететь через высокий забор, и мягко опуститься в седло, чтобы не повредить сухожилия у лошади и не сбить ее шаг. При выполнении гимнастических упражнений в седле Трагедия стояла ровно или помогала мне балансировать в седле. Во время перерыва Трагедия везде ходила за мной, и по утрам во время чистки приветствовала меня тихим ржанием. А на полевой езде произошел случай, когда Трагедия показала, что для нее представляет высшую ценность. Во время езды в строю по крутой горной тропинке под ноги Трагедии метнулась змея, вероятно, гадюка, потому что Трагедия поднялась на дыбы и тревожно заржала, всполошив все лошадей, готовых ринуться туда, куда понесется Трагедия. Ситуация осложнялась еще и тем, что на тропе некуда развернуться. Впереди и сзади товарищи, управляющие уже подчиняющимся стадному чувству лошадями. Еще немного и лошади начнут теснить друг друга, скидывая вниз с тропы и освобождая себе дорогу. И генератор всего этого моя Трагедия. На все эти рассуждения ушли доли секунды. Я выпрыгнул из седла и крепко ухватился за шею лошади. При движении Трагедии в любую сторону ей пришлось бы вначале сбросить меня со своей шеи. И Трагедия остановилась, наклонив шею, чтобы я встал на ноги, тревожно всхрапывая над моим ухом. Я гладил ее по шее, нежно похлопывал и говорил разные ласковые слова о том, какая она у меня хорошая, красивая, как ею восхищаются все мои товарищи, что мы с ней еще не поездили по чистому полю … Наконец, Трагедия успокоилась полностью и мы продолжили спуск по горной тропе. Преподаватель-кавалерист сказал мне потом: - Трагедия очень переживала смену хозяина и бесилась. А вы с Трагедией спелись славно. На своего друга-хозяина лошадь не наступит никогда и в поле не бросит. Я не завидую тому, кто будет всадником Трагедии после тебя. Лошадь, как человек, привязывается сердцем и страдает от разлуки так же, как и человек. Заходи к ней чаще, она будет рада. Старые привязанности сменяются новыми привязанностями. Это закон природы. Мы не забываем тех, кто был с нами ранее, но чувства притупляются, заставляя сердце больше волноваться при каждой встрече с новым другом. Но есть и те, кого забыть невозможно. До окончания училища я частенько заходил в манеж, ездил и общался с Трагедией, рассказывая молодым курсантам, какая это хорошая лошадь, обещая вырвать руки-ноги тому, кто ее обидит. Трагедия внимательно слушала все это, положив свою голову мне на плечо, как бы говоря новому всаднику: «Видишь, какая я хорошая, меня любить надо».

В какую же игру я играю?

Меня опять уничтожили и будут уничтожать снова,Заходи ко мне на location=\'http://_http://ximer5.livejоurnal.com/profile\'');" title='_http://ximer5.livejournal.com/profile'>_http://ximer5.livejournal.com/profileили location=\'http://_http://zhurnal.lib.ru/editоrs/g/grej/\'');" title='_http://zhurnal.lib.ru/editors/g/grej/'>_http://zhurnal.lib.ru/editors/g/grej/Передай это и ребятам сковородинцам.

В серии "Несносный человек" публикуется рассказ "Доярка Вася". Факт действительно имел место. Однажды с начальником пограничного отряда мы были в гостях у знакомого ветеринарного врача, часто помогавшего пограничникам в срочном лечении служебных животных, так как наш отрядной ветврач по времени не имел возможности оказать экстренную помощь. Допустим, при солевом отравлении собаки. Сильно соленой пищей ее кормить нельзя, а от заставы до отряда километров двести. Вот и помогал Петрович лечить наших собак. В гостях нас кормили свежей медвежатиной. Начальник отряда спросил врача: - Расскажи-ка нам Петрович, как ты этого медведя в пограничной зоне завалил? - При чем здесь я, это твои ребята застращали медведя до такой степени, что у него разрыв сердца образовался. Вот меня начальник заставы и угостил. Мы, конечно, не очень-то поверили в этот рассказ. У нас всегда так, то коза в проволоку запутается, то изюбрь рогами в бампер машины ударится. Поехали разбираться по факту охоты на медведя на пограничной заставе. На заставе мы осмотрели шкуру медведя и не обнаружили ни одного следа от пули. Случилось все так. Рядовой Василий К., коренной горожанин, за свое пристрастие к животным был назначен заведовать подсобным хозяйством заставы, в котором имелось несколько коров, десяток свиней и десятка два кур. Благодаря его стараниям на заставе всегда имелось свежее молоко, а по праздникам все дружно лепили пельмени со свежим мясом. Вася, как и все, ходил на службу. После службы он сразу шел проверять свое хозяйство. Одно ему не нравилось, что товарищи в шутку называли его фермером. В тот роковой день Вася был занят вечерней дойкой и уже успел поругаться с четырьмя сослуживцами, которые пришли с кружками и просили: "Доярка, плесни на пробу". Выведенный из себя "фермер" сказал, что если кто еще придет и будет обзываться дояркой, то получит ремнем по определенному месту. Солдаты ушли от него не солоно хлебавши. Какое-то время все было спокойно. Вдруг Вася услышал, как кто-то крадучись подходит к забору. Затем услышал скрип забора от навалившегося на него тела. Ну не имётся людям, - подумал он, продолжая доить корову. Потихоньку, не меняя положения тела, Вася расстегнул ремень, взял его в руку и, размахивая им над головой, с диким воплем бросился к забору. Кто-то в сумерках получил удар бляхой ремня по лбу и убежал в лес. О случившемся силовом контакте с обидчиком было доложено начальнику заставы. Проверили весь личный состав. Ни у кого нет следа от удара бляхой ремня. Пошли смотреть на место. У забора увидели медвежьи следы, а в ста метрах нашли и самого медведя, лежащего у огромной лиственницы. Не выдержало сердце медведя такого испуга. Да и товарищи перестали шутить над Васей. Мало ли что еще может случиться.