Аленка

Пролог Меня нашли в воронке. Большой такой воронке - полутонка хорошие дыры в земле роет. Меня туда после боя скинули, чтобы лежал и воздух своим существованием больше не портил. Лето сменилось зимой, зима летом, и так 65 подряд лет. Скучно мне не было, тут много наших, да и гансов по ту сторону дороги тоже хватает. В гости мы, конечно, не ходили друг к другу. Но и стрелять уже не стреляли. Смысла нет. Но и война для нас не закончилась. Все ждем приказа, а он никак не приходит... А нашли меня осенью. Листва еще была зеленая, но уже готовилась к тому, чтобы укрыть нас очередным одеялом. Хотя мертвые не только сраму не имут, но и холода не боятся. Чего нам бояться то? Только одного... Нашли меня случайно, молодой парнишка, чуть старше меня, лет двадцати, наверно. Сел на краю воронки, закурил незнакомым ароматным табаком, и с ленцой ткнул длинным щупом в дно. И надо ж, прямо в ногу мне попал. Он прислушался к стуку металла о кость, ткнул еще несколько раз, и, отплюнув в сторону недокуренную папиросу с желтым мундштуком, спрыгнул вниз. Расточительные у нас потомки. Мы самокрутку на четверых порой делили. В несколько взмахов саперной лопатки, он снял верхний слой почвы надо мной. "Есть!" - воскликнул он, когда его лопатка отвратительным звуком ширкнула мне по черепу. Больно мне не было. Было радостно и удивительно - неужели? Пацан отложил инструмент в сторону и достал немецкий штык-нож. Интересно, где он его взял? На той стороне подобрал? Не похоже, вроде... Блестит, как новенький. Не то, что мой, от трехлинейки. Тот после последней моей атаки так и заржавел нечищеный. По косточке он начал поднимать меня, а я пытался подсказать ему, где, что лежит. Конечно, мне все равно - подумаешь, зуб тут останется, или там палец, но как-то не хотелось часть себя оставлять. Ну не хотелось... Жалко медальон осколком разбило. Хоть бы весточку моим передали, где я да что я. Впрочем, вряд ли бы она дошла. Брату, сейчас наверно уже лет 70... Где он сейчас? Жив ли? Или ждет меня уже там? Ну а Ленка точно не дождалась. И правильно сделала. Эй, эй! Парень! Куда глину кидаешь? Это ж сердце мое, пусть и бывшее! Не услышал. Хотя сердце тогда в лохмотья разорвало. Когда мы бежали по полю, к дороге, земля в крови, кровь на сапогах, тогда и шмальнуло. Я сразу и не понял, пробежал еще метров сто, траншея с фрицами приближалась, хочу прыгнуть уже, смотрю, а винтовки нет, и граната из руки будто выпала... Оглянулся, а тело мое лежит, голова вдрызг, грудь разворочена и только ноги в ботинках еще дергаются. Сейчас даже смешно. А тогда страшно было. И чего делать - не знаю. Упал, пополз обратно, пытаюсь винтовку схватить, а не могу. И мычу, мычу... Мне б дураку "Отче наш" вспомнить... А как его вспомнить, если я его и не знал никогда. Комсомольцам религиозный опиум ни к чему. Это мне еще отец объяснил, когда колокола с церкви сбрасывали и крест роняли. Ну, а наши немцев из траншеи тогда все-таки выбили. Покрошили не мало, но и нас полегло - почти весь батальон. Потом половину оставшихся собрали, и они ушли над лесом на восход. Как были - с пробитыми касками, в бинтах оторванными ногами они шагали над землей. Красиво шли. Молча. Не оглядываясь. А мы остались. А парень нашел осколки медальона и матюгнулся так, что с рябинки над ним листочки посыпались. От расстройства снова закурил, разглядывая находку. И тут подошел второй. Первый молча протянул ему остатки медальона. Второй только вздохнул: "Эх, блин, еще один неопознанный" Первый молча кивнул, докурил и снова спустился ко мне. Да ладно вам, ребята, хотелось мне сказать, не переживайте. Я без вести пропавший, обычный солдат. Таких, как я, много. Только подо мной в воронке еще 10 наших. Из нашего взвода. И все рядовые, которых никогда не опознают. У кого потерялся медальон, у кого записка сгнила, а кто и просто не заполнил бумажку. Мол, если заполнишь - убьет. А войне похрену на суеверия. Она убивает, не взирая на документы, ордена, звания и возраст. Вон рядом совсем, сестричку с нашим лейтенантом накрыло одной миной. Она его раненного уже вытаскивала с нейтралки. У комвзвода, кстати, медальон есть. Я точно знаю. Мужики! Найдите их! Вместе мы тут воевали, потом лежали вместе. Хотелось бы и после не расставаться. Так думал я, когда наше отделение пацаны в грязных камуфляжах тащили в мешках к машине. Так думал я, когда нас привезли на кладбище, в простых сосновых гробах - по одному на троих. Так думал я, когда нас тут встретили ребята с братских могил. В строю, как полагается. Так думаю я и сейчас, уже после того, как они проводили нас над лесом на восток. И оглядываясь назад, я прошу - мужики! Найдите тех, кто еще остался!

Конкурс Холодное осеннее небо было плотно обложено тяжелыми облаками, из-за которых лишь на короткие мгновенья прорезались солнечные лучи, даря последнее тепло. Вязко гукали паровозные гудки. Сквозь треск динамиков прорывались команды дежурной по станции. Худенький, высокий подросток четырнадцати лет в легком черном пальто брел между железнодорожных путей, мимо пакгаузов, складов, стоящих в тупике вагонов по мерзлой промасленной земле, заплеванной семечками, окурками и пивными пробками. К ушам его тянулись проводки от плеера, черный вязаный шарф аккуратно укутывал шею. Он близоруко щурился, выбирая дорогу, переступая через рельсы, неловко спотыкаясь временами о шпалы. Все время, что он шел, удалившись уже достаточно далеко от здания вокзала, за ним наблюдали пять пар глаз. Пятеро подростков от девяти до четырнадцати лет, скрытно преследовали его на отдалении, прячась за вагонами. По внешнему виду можно было безошибочно определить в них беспризорников, разве что у самого старшего имелась куртка более-менее цивильного вида, но лоснящиеся от грязи джинсы и спутанные волосы выдавали и его. - Я те говорю, Серый – подкашливая, говорил старшему самый мелкий среди них пацаненок с чумазой физиономией – Эт наш клиент. Я его от палатки вел. Он один. Смотри, какой жирный, плеер, мобила сто пудов, да и деньги мамочка в кармашек положила… - Цыц, Колокольчик. Не тараторь. Сам вижу. – сплюнув, оборвал его Серый. – Подождем малеха. Куда он прется? Может у него здесь батя пашет, или кто еще… - Да ты посмотри на него! – не успокоился малый. – Да кто у него здесь? Он же цивил, ё-маё, голимый. Надо стопить, пока никого вокруг! - Дело говорит. – поддержал его другой подросток – Давай, Серый! - Ну, ладно – оглядевшись и еще раз сплюнув сквозь зубы, проговорил, наконец, Серый – Колокольчик со мной. А вы трое сзади зайдете. Пошли… Худенький подросток, обходя очередное препятствие на пути, неожиданно остановился. Из-за вагона, стоящей на путях пустой электрички, к нему навстречу вышли двое оборванцев. Один был примерно его возраста, но покрепче в плечах, второй совсем маленький, почти ребенок, но с серьезным выражением лица и угрозой во взгляде. Подросток инстинктивно оглянулся. Сзади приближались еще трое, вылезшие из-под вагона. Он достал из ушей наушники и замер, не пытаясь бежать. Взгляд его, казалось, был растерянным, но без паники. - Опаньки! – подошел к нему почти вплотную Серый – Куда идем мы с Пятачком? Остальные расположились полукругом вокруг подростка. - Ищу пятнадцатый тупиковый – голос подростка подрагивал, но непонятно от страха или от промозглого воздуха. - Ищу-свищу… И чего там тебе надо? - Посылку… - казалось, он справился с волненьем и отвечал увереннее – Посылку не встретил. Состав отогнали уже. Сказали, что проводники дежурные там. Вот… А вам чего надо? - Щиколаду, б&я – голос Серого зазвучал с угрозой и напором – А ну-ка, быренько уши и мобилу сюда! Подросток отпрянул и снова оглянулся. Его толкнул в спину один из стоявших сзади: - Чо, с&ка, лох, тормозишь?! Никто тебя здесь не услышит! Делай, что говорят! Он снова посмотрел на Серого. - Вижу, не догнал. – помрачнел Серый, опустив демонстративно руку в карман. – Чего тебе, физию расписать? Гони оргтехнику! Подросток безропотно достал мобильный телефон и вытащил из внутреннего кармана цифровой плеер. - Колокольчик, прими – скомандовал Серый. Малыш подскочил и сграбастал с руки подростка технику. К нему тут же подскочил один из стоявших сзади. - Дай, дай, зазырить… Чо там? Самсунг? А плеер?... - Хорош. – оборвал их Серый. – Я еще не закончил. Он вновь обратился к пленнику: - Шарф тоже снимай. Мама новый свяжет, а нам некому, гы-гы… - А вы…Эти… - разматывая шарф, сбивчиво говорил подросток – Бездомные, да? Беспризорники? - Эти, эти… Самые… Ага… Чо, не видел? - Неа… Только по телику иногда… - А я телика сто лет не видел. Вот и встретились. Тебя как звать-то? - Митя… Беспризорники загоготали. - Ми-тя… - передразнил Серый. – Как котенка… Дмитрий ты, стало быть. Димон. Серый пощупал митино пальто. - А пальтишко у тебя, Димон, хлипкое… Ладно, оставь себе, а то еще простудишься, кому мама будет тефтели жарить… - Да ты чо, Серый?! – возмутился один из его друзей. - Не гони, Кит! Ты его вдвое шире. Да и зима на носу, куртку надо хорошую, а не эту тряпочку с подкладкой. – Серый вновь обратился к Мите – Деньгу мечи! И не заставляй обыскивать… Все так же безропотно Митя достал портмоне и открыл. - Дай сюда! – вырвал портмоне из его рук Колокольчик. – Ого, три штуки! Гульнем, братва. Серый молча забрал портмоне. Пересчитал. - Это все? Митя мотнул головой. - Ну, ладно. А теперь нагнулся и вприпрыжку поскакал отсюда. И чтоб больше я тебя не видел. Ментам на вокзале стуканешь, нам ни х&& не будет, а тебе пи&&ец. Усек? - Да. А… Серый… - Чего ты вякнул? – развернулся старший, уже собиравшийся уйти – Забудь все, что ты слышал и кого ты слышал! Иначе прямо счас попишу! - А… можно я у вас телефон выкуплю? – словно набравшись храбрости, задал вопрос Митя. – Вы ж его все равно сдадите. А мне его отец подарил. Влупит, если узнает… Серый опять подошел к нему вплотную и уставился в глаза. - А… Деньги у меня есть… Я скопил… Давно… - по затухающей бормотал Митя. - Сколько дашь? – после долгой паузы проговорил Серый. - По номиналу, девять тысяч… - А чего тогда новый не купишь? – опять с подозрением уставился в его глаза Серый. - Все равно на деньги попал. А там, в памяти куча номеров забита. Да и вам деньги, наверное, нужнее, чем «Евросети». Вы ж бездомные… - А ты добрый такой? - Не знаю… Серый отвел взгляд и помолчал. Все смотрели на него. - Ну, хорошо… Завтра, в семь на этом месте. Если кого с собой притащишь, прямо здесь тебе яйца отрежу. Давай, вали… - Спасибо. Вечером девять подростков-беспризорников сидели у костра. К уже известной компании добавились еще два паренька и две девушки, тринадцати и пятнадцати лет. Все были пьяны, на земле валились три пустых бутылки из-под портвейна, еще две ходили по рукам початые. Пили из горла и жарили на палочках толстые сардельки. На импровизированном столе из перевернутого ящика лежал разломленный хлеб, остатки сыра, конфеты и яблоки. Серый сидел с сигаретой, щелкая по клавишам митиного телефона. На дисплее возникло фото юной девушки в ярко-красном берете с озорной челкой. Легкая улыбка оставила ямочки на ее щеках. Серый надолго застыл, время от времени затягиваясь и выпуская едкий дым, прищурив глаза. Вокруг стоял пьяный гогот. К нему подошла одна из беспризорниц, что помоложе, одетая как шлюха. Она и была привокзальной шлюхой. Присела рядом с ним и обняла за шею, пьяно улыбаясь. - Серуня, мужа мой, ты чего невесел?... А что это за телка? - Отстань. Телка, как телка, в мобильнике была. - Ну-ка, дай заценю… - Не лапай, сказал же! Мобилу завтра менять будем. - Да не придет этот сучок ни&&я. – встрял Колокольчик, покачиваясь на худеньких ножках. – Зассыт… - Придет – мрачно процедил Серый, убирая телефон в карман. – Не робкий. Спокойно себя вел. - А давай, слы, позвоним этой чувихе из телефона – Предложил Кит. – Кто тоненьким голоском за Митю проблеет? Скажем, чтоб завтра на свиданку туда же приходила… Гы-гы… - Я те позвоню, б&я! – неожиданно резко ответил Серый. Кит осекся. Остальные тоже недоуменно уставились на Серого. - Подпишется, а нахера нам свидетели нужны? – уже более миролюбиво закончил он. – Дай батл, Ленка. - Пей, Серуньчик – опять прижалась девушка к нему. – А то злой какой-то… Хочешь я тебе ми&&&ик соображу? - Ты сначала трепак долечи. – огрызнулся Серый. - Он орально не передается. – обиделась Лена. – Да и гондоны есть… - Ты это крыше, майору Дяде Степе расскажи – сделав большой глоток красного пойла, проговорил Серый. – Шалава… На следующий день Митя стоял на условленном месте, зябко поеживаясь. Похолодало, дул пронизывающий ветер, а он был без шарфа. Стоял он уже минут десять, а Серый с Колокольчиком наблюдали за ним из-за укрытия. Вернулся Кит. - Серый, мы прошарили вокруг, вроде только местные, ничего подозрительного… - Я так и думал. Пошли. Втроем они приблизились к Мите, тот заулыбался. - Принес? – сходу спросил его Серый. - Да. Вот. – ответил Митя, протягивая деньги. - Держи. Молоток. – Серый протянул мобилу. - Спасибо. - Хы, он еще благодарит – осклабился Серый. – Давай, может, обмоем сделку и твой новый телефон? Серый добродушно засмеялся, Колокольчик с Митей подхватили. - А как? – удивился Митя. - Да, как… Возьмем пивка или водяры… - Я не пью… – смутился Митя – Вернее, только пробовал… немного пива… летом… - Гы, чайник, ну и п&&дуй тогда! – зло встрял Колокольчик. - Погоди, малой… - перебил его Серый – Вишь, нормальный чел. Не жопа. Пошли, Димон, я угощаю. Он снова жизнерадостно заржал. Колокольчик недоверчиво посмотрел на него, но промолчал. Остаток вечера Митя провел в компании Серого. Они выпили по литру пива за разговорами о том, о сем. Когда совсем стемнело, сделали набег на товарняк, где по наводке было три вагона с сухофруктами из Средней Азии. Хапок не удался, как только сбили пломбы, нарисовались два охранника. Дали деру под свистки и счастливо ржали, когда оторвались и перевели дух. Серый неожиданно для остальных проявил странное доверие к новичку, и привел его в их временное обиталище – в списанные на утиль плацкартные вагоны, где выбитые окна заменяли картонки и фанера. - Давай, Димон, обряд крещения – сказал Серый, когда они расселись по лавкам. – На деле ты сегодня с нами был, осталось лишь занюхать. Кит, где «Момент»? Кит заглянул под сиденье и достал клей. Колокольчик вытащил целлофановые пакеты и раздал. Кит отцедил всем по пакетам. - Ты в курсах, что делать? – спросил Митю Серый. - Ну… Читал про токсикоманов. Сам не пробовал. Только в школе пару раз траву курил. - Травка – баловство. Для девочек, хи-хи, ха-ха. А тут реальный крышесьезд. Не бзди, харю внутрь и глубокоооо дыши… Остальные уже приступили к процедуре. Митя, поглядев по сторонам, опустил лицо в пакет и сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. - Вооо… - смотрел на него Серый – Нормалёк. Давай, давай, приобщайся… Потом и сам засунул голову в пакет. Митя первым стянул с головы целлофан. Взгляд его помутнел, лицо было бледным. Потом и остальные выползли наружу. Один Колокольчик еще дышал клеем. Все обмякли, кто-то бессмысленно хихикал, кто-то смотрел в пустоту. Серый, с трудом артикулируя слова, произнес, вытянув гуляющую руку: - Коло…кольчик… Стяните кто-нить… Опять переберет… Ха-ха-ха… Кит стянул с Колокольчика пакет. С подбородка его свисала длинная слюна, взгляд закатился, он плавно сполз на полку и остался лежать на боку. Митя тоже завалился неловко в сторону. - Ну, как Митюня? – спросил его Серый, улыбаясь. - Ммм… нннн… - замычал он в ответ и, уже собравшись с силами – Хорошшшшо… Он тяжело дышал, ворочался, словно искал точку опоры. Голова болталась, как у китайского болванчика. Минут через пятнадцать его вырвало в тот же пакет. - Слабак – ухмыльнулся Кит. - Сам-то чо, не блевал? – осадил его Серый – Со всеми по перваку бывало. Митяй, ты как? - Лучше – с усилием проговорил Митя. Голова у него кружилась, цвета плыли и запах ацетона, казалось, пронизал все поры организма. Окончательно полегчало только через два часа, когда все уже укладывались спать на разных полках грязного вагона. Кто-то, как Колокольчик, уже по новой проводили «ингаляцию». - Пойдем, провожу – предложил Серый, когда Митя засобирался. - Угу – обрадовался Митя. Они шли вдоль путей, негромко разговаривая. Митя всей грудью вдыхал морозный воздух, освобождаясь от муторного состоянья. - Ты кто сам-то? – спрашивал Серый. - В каком смысле? - Ну, где учишься, того-сего? - Да, в школе, как и все. Живу с родителями. Обычно. - А с нами чего решил вдруг затусить? - Ты ж сам позвал… Да, и просто, интересно стало… Экстрим, это тебе не по ящику… А ты откуда? Серый помолчал. Остановился, прикурил. - Из-под Рязани. Мать померла. Отец запил жестоко. Еле убёг, прибил бы нафиг. - И долго уже… так? - Лет пять. Вначале, конечно, колбасило. Спецприемники, голодуха. Пару раз порезали. Один раз бомжи чуть не убили. А сейчас ничё. Пообтрепался. Видишь, какой у меня отряд. «Армия трясогузки». - Что за название? - Да книжку одну помню… Из той еще жизни… - Не читал. Пошли дальше. - Слышь… - как-то менжуясь, нерешительно продолжил Серый. – А телка эта кто? Ну, в смысле… из телефона… твоего?.. - Это… в берете что ли? - Во-во. Красная шапочка. - Так это Настька, сеструха моя двоюродная. А что, понравилась? - Да не… Так просто спросил. Лицо такое… Необычное… - Настька классная. Мы с ней как родные. А… Хочешь познакомлю? - Вот еще. Что у меня своих баб мало… - Она не баба. Она красивая девчонка, и не дура. Слушай, точняк! Давай от меня обратка: я с твоими тусовал, теперь ты приезжай на выходные, с моей компашкой затусуем, а? Заодно и с сестрой познакомлю. - Да не… Не катит. - Да, все катит! Ты же симпатичный пацан, если разобраться. А девчонок, я читал, тянет к плохим парням. Будет классический вариант – «Красавица и Чудовище»! Ха-ха-ха… Да, не обижайся, я шучу. Ну? Серый шел, задумавшись, смотря куда-то под ноги. - Короче… - продолжил Митя. – «Да» и «нет» не говори… Дай мне твой мобильный. У тебя же есть мобила? - А то. Сейчас и у бомжей мобилы есть. - Ну вот. Я тебе через пару дней позвоню, все и решим. Давай, диктуй… Они подошли к концу привокзального перрона. - Ну, спасибо. Дальше не надо – остановился Митя. – Значит, договорились. Звоню, и забиваем стрелку. - Посмотрим… – буркнул Серый. Сплюнул. Посмотрел на Митю: - А ты ничего, нормальный пацан. - Ты тоже. - Бывай. - Пока. На следующий день джип с затемненными стеклами остановился у ворот закрытого частного лицея в центре Москвы. Водитель вышел из машины и открыл дверцу пассажиру. Из салона появился Митя. Он был в дорогом «клубном» пиджаке с гербом лицея, отутюженных темных брюках и белой сорочке с узким галстуком-селедкой. - Спасибо, Александр Викторович – вежливо поблагодарил он. Подошел к закрытому входу и приложил магнитную карточку. Щелкнул замок, пропуская его внутрь. Звонок еще не прозвенел, и во внутреннем дворике стояли группки лицеистов. К одной из них Митя и направился. Три его сверстника, одетых в «униформу» и Анастасия, в таком же пиджаке, только приталенном, в лицейской юбке из красно-синей «шотландки». - Приветствую вас, господа! Миледи… - он чуть кивнул головой в сторону Анастасии. - Магистр, как наши дела? – улыбнулась девушка. - Лед тронулся, как говорил Предтеча. Все идет по плану. Тайная вечеря состоится. Ты достала? Настя порылась с сумочке и извлекла грязновато-серую квадратную бумажку с коричневым пятном посередине. - Что это? - «Омега». Польская кустарщина. Скелетоса напрягла, он у районного барыги замутил. - И что сие? - Адская смесь амфетаминов. Ядерная бомба. Один раз по незнанке сьела, была сутки беспощадно изнасилована счастьем. Потом чуть не подохла, отходняк тяжелый. - То, что нужно. Миледи, Вы прелесть. А подделка? Настя опять залезла в сумочку и достала еще несколько квадратиков, напоминавших первый. - Самая дешевая туалетная – продолжила она, демонстрируя бумажки – и капнула слабой заваркой. - Годится. – Митя был серьезен. Взгляд его упал на одного из подростков, доселе молчавшего. Он нахмурился: - Константин, Вы по-прежнему полны решимости вступить в наш элитный клан? Юноша выдержал взгляд Мити: - Да. - Вы готовы к тому, что это потребует полной самоотдачи, а местами и отрешенности от собственного «я», в угоду коллективу и лично мне? - Да. - Ну что же… Вот и первое задание, что будет Вашим испытанием. Встречу в верхах поведем в Аносино. Лес там рядом? - Близко. А почему у меня? - Именно поэтому. У нас в Жуковке, одни заборы и камер дофига. А дело требует интима. Так мы можем на Вас положиться? - Да… - с некоторой затяжкой проговорил Константин. - Иного ответа, как говорят в таких случаях, я от Вас и не ожидал. – подытожил Митя. Прогремел звонок. Ученики потянулись ко входу. - Вперед, мои коннетабли и канделябры – с ухмылкой проговорил Митя, направляясь к лестнице, отделанной декоративным камнем. В субботу Серый встал ни свет, ни заря. Растолкал Колокольчика. - А? Чего? – спросоня бормотал малой. - Подьем, Кол, в баню пошли. Я тороплюсь. - А… - зевая, недоумевал Колокольчик – А какого так рано-то? Чо за пожар? - Ну не хочешь, как хочешь. - Да не, разбудил уже, пойду. В десять утра они уже сидели распаренные в номере, вкусив первый жар парилки. Потом в прачечной самообслуживания при бане выстирали и высушили белье с одеждой. Затем Серый еще зашел в парикмахерскую и навел последний лоск. - Ну, все Колокольчик, дуй к нашим. А у меня дела сегодня. – проговорил Серый, намереваясь разойтись. - Не понял. Чо за дела? Я с тобой. - Нет, малец. Я к бабе еду. К девушке, то есть. - Пусть подругу зовет, не в первый раз, небось. Вместе пойдем. - Нет, я сказал. Сегодня я один. Договорился, что один буду. - Постой… Это ты не с Митей ли встречаешься и его бабой телефонной? - Не важно. Дуй, я сказал. Пока. - Подожди, Серый… Серый, слы… - Колокольчик вдруг не в шутку заволновался – Серый, говно это, чует мое сердце… Козел он городской, пижон, подставит тебя… Серый меня возьми, я точно говорю, не облажаюсь… - Колокол, ты чо в натуре? Чо за измена? Ты чо, меня что ли не знаешь? Да я любого урою, если чо… Походу, ты ревнуешь просто… - Я?! Ревную?! Да пошел ты на&&й! - Все. Разговор окончен. П&&&уй «домой». Серый решительно развернулся и зашагал прочь. Колокольчик сиротливо смотрел ему в спину. Потом покачал головой и, нахохлившись, побрел. Серый доехал до «Войковской» и оттуда электричкой до Нахабино. На перроне его ждал Митя. Маршруткой они добрались до Павловской слободы. Можно было ехать и дальше, но Митя предложил пройтись. - Заодно, по дороге и переоденешься – он потряс большим пакетом, что нес в руках. - Чего? – резко спросил Серый. - Да, ты не обижайся. Я тебе свои джинсы и куртку приволок, должно подойти. Встречают-то все равно по одежке. А уж провожают по уму. Просто хочу, чтоб ты произвел хорошее впечатление. От всей души, Серый. Серый недоверчиво заглянул в пакет: - Ну, ладно. Будем считать, бал-маскарад. Он и впрямь преобразился, когда в придорожных кустах одел почти новенькие модные джинсы и черную куртку с красным башлыком-капюшоном. Атлетичный синеглазый блондин в современном прикиде. - То, что доктор прописал! – радовался Митя. - Пижон, б&я – улыбнулся в ответ Серый, пытаясь оценить себя со стороны. Через пятнадцать минут они подошли к ограде элитного коттеджного поселка. Родители Константина отсутствовали. В доме была лишь домработница. Митя по очереди представил ребят: - Знакомся. Эдик, Игорь и Константин. А это Настя. Серый пожал всем по очереди руки, приглядываясь. «Ботаники» - пронеслось у него в голове: «Если что не так, любого уделаю». Он расслабился. - А Вы, стало быть, тот самый Робин Гуд? – улыбалась девушка. Серый невольно расплылся в улыбке, пожимая ее холодную узкую ладонь: - Да не… Я просто Серый… Сергей. - Очень приятно. С дороги они плотно закусили. Потом с час рубились в «Play station». Выпили тайком бутыль красного испанского вина. Настороженность, с которой Серый вошел в этот дом и компанию, постепенно сошла на нет. Он раскрепостился, смеялся и шутил, отмечая про себя реакцию Насти на его слова. Ловил время от времени с удовлетворением ее испытывающий взгляд. И сам не упускал случая, чтобы внимательно рассмотреть ее. В жизни она оказалась еще более красивой, чем на фото. Чувствовалось, что у нее крутой и независимый нрав. Самые смелые ожидания не обманули его. Ни богатая обстановка дома, ни социальные барьеры, разделявшие их, не давили на его сознание. Он не чувствовал неловкости, скорее из него выпирало излишнее бахвальство, словно, он старше их на голову и его жизнь «генерала песчаных карьеров» на порядок романтичнее их домашнего уютного мирка. А верховодил в компании Митя, как про себя отметил Серый. Именно к его словам все без исключения прислушивались и словно хранили незримую субординацию. «Тоже лидер, я сразу не ошибся» - довольно думал он: «Пацаны – кисель. А вот Настя – это да!» - А не пора ли нам до лесу? – спросил Митя, глянув на часы – Главная тема ждет. Все, не говоря ни слова, стали собираться. - А что за тема? – спросил Серый. - Сюрприз. Алаверды, так алаверды. Узнаешь. Через полчаса они отошли от поселка километра на два и углубились в осенний лес, что обжигал всполохами ярких красок на фоне стального неба. Шли, беззаботно болтая, пиная опавшую листву, кидая друг в друга ворохом листьев. Наконец, остановились на небольшой опушке. Лес вокруг хранил безмолвие. - Годится. Здесь. – огляделся Митя. – Миледи, доставай. Настя достала из кармана кустарные «марки». Все разобрали, одна досталась Серому. - Что это? - Это, Серый, пропуск в рай. Согласись, ты меня потчевал ацетоном. Не мог же я оставить без ответа. Ешь, друг, не бойся. Все положили марки на язык. У Серого екнуло внутри, но он и не думал показывать слабость. Он посмотрел на всех и решительно засунул бумажку в рот. - А я и не боялся. Просто интересно. - Интересно будет впереди. – усмехнулся Митя. Уже через пятнадцать минут его стало накрывать. Каждая следующая минута лишь усиливала состояние. Волны небывалой эйфории шли от самого низа живота и накрывали с головой. Казалось, толпы мурашек проносятся вдоль позвоночника, оставляя приятный зуд. Восторг, блаженство, транс – слова не передавали и сотой части того счастья, что лилось через край, заполняя все его существо. За всю свою короткую, но насыщенную событиями и переживаниями, жизнь он не испытывал такого. Никогда еще ему не было так хорошо. Лицо раздирала улыбка. Мозги, казалось, выкипели и улетучились, как пар. Хотелось петь и орать, но новые волны невыразимой сладости окутывали его, не давая сосредоточиться на одном действии. Все было счастьем, и он был счастьем. Простой взмах рукой, любое действие или произнесенное слово вызывали новый прилив неконтролируемой радости. И с этим ничего нельзя было поделать. Вспомнив о других, он рассеянно оглянулся. Неужели и всем так хорошо? Да, улыбаются, глядя на него… Но понимают ли как он счастлив теперь? Догадываются ли хоть в малейшей степени, какой концентрат любви заполонил его душу и готов излиться на всех и все вокруг? Боже, видят ли они лес так, как видит он сейчас, с прожилками алых и желтых крон, с дрожащим хрустальным воздухом, с черной паутиной веток, словно трещины легшей на синеющее небо? Осознают ли хоть частицу того восторга, что охватил его? Митя и его друзья улыбались, стоя вокруг сидевшего на пеньке Серого. Рот его беззвучно смеялся, голова болталась, руки самопроизвольно поднимались и опускались, а счастливый взгляд бессмысленно блуждал вокруг. - Как на серегины именины – запел вдруг Митя, схватив соседей за руки – Испекли мы каравай! Они стали вести хоровод вокруг Серого, то приближаясь, то удаляясь. - Вот такой ширины, вот такой ужины, вот такой низины, вот такой вышины… Серый лишь издавал хрипящие междометия, еще сильнее склабясь. - А теперь пора и окропить святой водой – верховодил Митя. Они достали из карманов заправочные баллончики для зажигалок «Zippo» и стали поливать тонкими струйками Серого. Серый замахал руками и счастливо засмеялся. Что они делают? Впали в детство, играют в поливалки? Я тоже так хочу. Ну, дайте, дайте, мне одну… Чем это пахнет? Ацетон? Бензин? Боже, не знал, что бывает столь чудесный аромат. Смешно. Ха-ха-ха. Хватит, друзья, хватит, я уже мокрый, ха-ха-ха… - Абдула, поджигай – жестко глянул на Игоря Митя. Игорь судорожно достал коробок спичек. Вынул дрожащей рукой одну. Сломал. Достал вторую. Чиркнул. Она потухла. Начал возиться с третьей. Митя выхватил у него спички. Глянул презрительно. Настя и Эдик уже писали «картинку», не отрываясь от смартфонов. Костя отбежал на несколько шагов назад и с ужасом глядел со стороны. Серый опять нечленораздельно загундел, когда зажженная спичка упала ему на колени. Мгновенье и он вспыхнул разом весь. Секунду, две, три он смотрел восторженно на пламя, охватившее курточку и руки. И улыбался. Только потом к невыразимой красоте прибавились новые ощущения. Словно к острой сладости примешалась боль. Столь же острая и дикая, как и то счастье, что, по-прежнему, не покидало его. Тишину леса разорвал оглушающий, полный животной страсти крик. Он вскочил с пня и побежал, не глядя, сломя голову, размахивая пылающими конечностями, продолжая нечеловечески орать. Пробежал метров двадцать и словно наткнулся на незримую стену, упал, как подкошенный, на колени, и стоял какое-то время, хрипя, воздев руки к небу. После чего ткнулся лицом в землю и затих, продолжая гореть. Подбежали, продолжая снимать на камеру, Эдик с Настей. К ним присоединился Митя, тоже достав дорогой телефон. Глаза Насти стали бездонными от расширившихся зрачков. На щеках пылал румянец. Она смотрела, не отрываясь на дисплей экрана. Серый вдруг дернулся, издав утробный стон, и завалился набок, окончательно замерев. - Выливай остатки – скомандовал Митя. Три струйки бензина добавили жара. Куртка и штаны почти прогорели, обнажая обожженную, лопнувшую кожу. Огонь с новой силой стал лизать тело подростка. Возвращались затемно. Митя шел впереди. Рядом, как сомнамбула, устремив взор в одну точку, шла Настя. Остальные плелись следом. - Это круче всего, это круче… - шептала Настя. – Мить, это круче наркоты, круче секса, столько адреналина, я думала, что взорвусь… Ее била дрожь. Митя резко повернулся к остальным. - Слава мне! Я - гений! Две недели походов по «периферии жизни», точный расчет, идеальный план. Теперь «ашники» и «вешники» заткнуться. Что, кроме банального мордобоя и еще более банального изнасилования они выдадут на конкурс? Ни-че-го. Приз наш! Костю, что шел позади всех, вдруг вырвало. И продолжало рвать, пока он стоял, ухватившись за ствол сосны. - Магистр, в нашей команде «слабое звено»! Митя посмотрел на Костю. - Ничего, как говорил мой друг Серюня, – он усмехнулся – По перваку в кем не бывало, гы-гы… - А что, это уже не первый? – с трудом отдышавшись, спросил Константин. - Да, мы имеем обыкновение по уик-эндам жарить голытьбу, несчастных париев… Дурак, для всех это проверка. На обоснованность. И ты ее прошел. Ты принят в клан. Теперь мы одной крови. И кровью связаны, как любят говорить в дешевых детективах. - И что, сколько в банке? Это все из-за денег? - На кону пять штук евро. Но Вам, молодой человек, я хочу сразу обьяснить во избежание дальнейших непоняток. Деньги – тьфу. Сие действо лишь доказательство нашего неоспоримого лидерства по жизни. Мы на верху социально-пищевой цепочки. Деньги, слава, власть – это лишь неизбежные дивиденды, вытекающие из этого положения. Мало родиться в семье олигарха. Надо еще доказать, что ты достоин, стать хозяином себе и этой жизни. - Да хорош, – откликнулся Игорь – ты ему еще Ницше почитай. Что, Костя, жалко стало? А если б они тебя темным вечером зарезали из-за чувства классовой ненависти и трехсот рублей, ты бы их и с того света жалел? - Причем тут Ницше? – поддержал Эдик. – Это старичок Дарвин. Естественный отбор. Природа. Мать её ети… - Слушайте! – Настя пересматривала картинку на смартфоне – Запись класс! Можно даже в ютубе выложить. Никто не врубиться, что все на самом деле. Решат, что спецэффекты, супер! - Ладно, поторопимся – Митя взглянул на часы. – За мной скоро приедут. Они вышли из леса и направились в сторону поселка, горевшего огнями. Поздней ночью Колокольчик сидел на ступенях плацкартного вагона и беззвучно плакал, утирая слезы грязным рукавом. Вышел Кит. - Кол, ну чего ты один торчишь? Сырость развел. Пойдем, бухнем… Колокольчик только замотал головой. - Да придет твой Серый. Чо, он по бабам не ходил? Завтра отоспится и придет… - Да пошел ты! – вдруг не по-детски заорал Колокольчик – Ты НИЧЕГО не понимаешь! НИЧЕГО! - Пошел ты сам, псих ненормальный, малолетка! Счас вот настучу по кумполу, пока Серого нет… Колокольчик надрывно взвыл и бросился в темноту, не глядя, матерясь и спотыкаясь о рельсы. Кит проводил его встревоженным взглядом и вернулся в вагон. А Колокольчик еще долго брел, не разбирая дороги, пока не вышел к освещенному вокзалу. Стоял, оглушенный суетой чужой жизни, отрешенно глядя на снующих мимо людей. Сердобольная бабушка сунула ему в руку десятку, перекрестив. Он сжал в руке купюру и пошел на негнущихся ногах к пивному ларьку, нервно всхлипывая и кутаясь в черный вязаный шарф, еще хранящий чужой домашний запах… © zooch

Всех именинников с днём Варенья!! Счастья, крепкого здоровья, любви, успехов и исполнения всех ваших желаний! Особые поздравки Фиделику (blokpost) и Александру (Будылка) http://img-fotki.yandex.ru/get/4520/55985445.1d/0_a0941_5e40ff02_XL.jpg

Шоколадная конфета Я недолго побыла единственным ребёнком в семье. Всего-то четыре года. Я даже понять этого не успела. Однажды у мамы вдруг появился живот. Он рос и шевелился. Был большой и круглый. Мама предлагала мне его потрогать, а я боялась. Мама ещё сердилась почему-то… А потом наступила осень. Бабушка нарядила меня в бордовый костюмчик со слонёнком на нагрудном кармашке, и повезла куда-то на автобусе. Потом мы с ней долго куда-то шли-шли-шли, пока не дошли до большого дома. Я подумала, что мы к кому-то в гости едем. Бабушка часто брала меня с собой в гости… Но в дом мы так и не зашли. Бабушка встала под окнами, неуверенно посмотрела на окна, и крикнула: - Таня! Я тоже хотела крикнуть, но почему-то застеснялась. Может быть, потому что на мне был мальчишечий костюм? Он мне не нравился. Из-за моей короткой стрижки и этого костюма меня постоянно принимали за мальчика. А я очень хотела, чтобы у меня были длинные косы. До пола. Как у Снегурочки. Но меня почему-то всегда коротко стригли, и не спрашивали чего я хочу. А я хотела ещё юбочку из марли, с пришитыми к ней блестящими бусинками, как у Насти Архиповой из нашей группы, и белые ботиночки от коньков… Я всю зиму просила папу снять с коньков лезвия, и отдать мне ботиночки. Лезвия их только портят ведь. Белые ботиночки, с большим квадратным каблуком… Я была бы самая красивая. А в этом дурацком костюме мне было неуютно и стыдно. Бабушка ещё раз позвала Таню, и вдруг схватила меня за плечи, и начала подталкивать вперёд, приговаривая: - Ты головёнку-то подними. Мамку видишь? Во-о-он она, в окошко смотрит! Голову я подняла, но маму не увидела. А бабушка уже снова кричала: - Танюша, молочко-то есть? - Нет, мам, не пришло пока… - Отвечал откуда-то мамин голос. Я силилась понять откуда он идёт – и не понимала. Стало очень обидно. - Где мама? – Я подёргала бабушку за руку. - Высоко она, Лидуша. – Бабушка чмокнула меня в макушку. – Не тяни шейку, не увидишь. А на руки мне тебя взять тяжело. - Зачем мы тут? - Я насупилась. - Сестричку твою приехали проведать. – Бабушка улыбнулась, но как-то грустно, одними губами только. - Это магазин? – Я внимательно ещё раз посмотрела на дом. Мне говорили, что сестричку мне купят в магазине. Странные люди: даже меня не позвали, чтобы я тоже выбрала… - Можно и так сказать. – Бабушка крепко взяла меня за руку, снова подняла голову, и крикнула: - Танюш, я там тебе передачку уже отдала, молочка пей побольше. Поцелуй от нас Машеньку! Так я поняла, что мою новую сестру зовут Маша. Это мне не понравилось. У меня уже была одна кукла Маша. А я хотела Джульетту… Так в нашем доме появился маленький. Маша была беспокойной и всё время плакала. Играть мне с ней не разрешали. А однажды мама собрала все мои вещи и игрушки в большую сумку, взяла меня за руку, и отвела к бабушке. Я любила гостить у бабушки. Там всегда было тихо, можно было сколько угодно смотреть цветной телевизор, а дедушка разрешал мне пускать в ванной мыльные пузыри. Я возилась в комнате со своими игрушками, рассаживая кукол по углам, и слышала, как на кухне бабушка разговаривает с мамой. - Не любишь ты её, Таня. – Вдруг тихо сказала бабушка. Она очень тихо сказала, а я почему-то, вот, услышала. Куклу Колю забыла посадить на диван, и подошла к двери. - Мам, не говори глупостей! – Это уже моя мама бабушке отвечает. – Мне просто тяжело сразу с двумя. Машеньке только месяц, я устала как собака. А тут ещё Лидка под ногами путается… И ты сама обещала мне помогать! - А зачем второго рожала? – Ещё тише спросила бабушка. - Славик мальчика хотел! – Как-то отчаянно выкрикнула мама, и вдруг всхлипнула: - Ну, пускай она у тебя месячишко поживёт, а? Я хоть передохну. Её шмотки и игрушки я привезла. Вот деньги на неё. Что-то зашуршало и звякнуло. - Убери. – Снова очень тихо сказала бабушка. – Мы не бедствуем. Деду пенсию платят хорошую. Заказы дают. Прокормим, не бойся. - Конфет ей не давайте. – Снова сказала мама, а я зажмурилась. Почему мне не давать конфет? Я же хорошо себя веду. Хорошим детям конфеты можно. - Уходи, Таня. Кормление пропустишь. – Опять бабушка говорит. – Ты хоть позванивай иногда. Ребёнок скучать будет. - Позвоню. - Мама сказала это, уже выходя с кухни, а я тихонько отбежала от двери, чтобы никто не понял, что я подслушиваю. Мама зашла в комнату, поцеловала меня в щёку, и сказала: - Не скучай, мы с папой в субботу к тебе придём. Я кивнула, но почему-то не поверила… Когда мама ушла, ко мне подошла бабушка, села на диван, и похлопала по нему, рядом с собой: - Иди ко мне… Я села рядом с бабушкой, и тихо спросила: - А мне ведь можно конфеты? Бабушка почему-то сморщилась вся, губами так пожевала, отвернулась, рукой по лицу провела быстро, и ответила: - После обеда только. Ты что, всё слышала? Я повернулась к бабушке спиной, и соседоточенно принялась надевать на куклу Колю клетчатые шортики. Бабушка вздохнула: - Пойдём пирожков напечём. С капустой. Будешь мне помогать тесто месить? Я тут же отложила Колю, и кинулась на кухню. Дома мама никогда не пекла пирожков. А мне нравилось трогать руками большой тёплый белый шар теста, и слушать как бабушка говорит: «Не нажимай на него так сильно. Тесто – оно же живое, оно дышит. Ему больно. Ты погладь его, помни чуть-чуть, поговори с ним. Тесто не любит спешки» Весь вечер мы пекли с бабушкой пирожки, а дедушка сидел в комнате, и сочинял стихи. Он всегда сочиняет стихи про войну. У него целая тетрадка этих стихов. Про войну и про Псков. Псков – это дедушкин родной город, он мне рассказывал. Там есть река Великая, и дедушкина школа. Он иногда ездит туда, встречается с друзьями. Они все уже старенькие, друзья эти. И тоже приезжают в Псков. Наверное, там им дедушка читает свои стихи. Когда уже стемнело, бабушка накрыла в комнате журнальный столик, принесла туда пирожки и розеточки с вареньем, а я, вымытая бабушкиными руками, чистая и разомлевшая, залезла с ногами в кресло, и смотрела «Спокойной ночи, малыши». О том, что я обиделась на маму я уже забыла. И сейчас вдруг начала скучать… Я тихо пробралась на кухню, и села у окна. Видно было фонарь и деревья. И дорожку ещё. По которой должна была в субботу придти мама. Я слышала как бабушка меня зовёт и ищет, и почему-то молчала, и тёрлась носом о стекло. Обнаружил меня дедушка. Он вошёл на кухню, скрипя протезом, включил свет, и вытащил меня из-под подоконника. Посадил на стул, и сказал: - Мама придёт в субботу. Обязательно придёт. Ты мне веришь? Я кивнула, но в носу всё равно щипало. - Завтра будем пускать пузыри. – Дедушка погладил меня по голове, и поцеловал в макушку. – А ещё я расскажу тебе о том, как наш полк разбомбили под самым Берлином. Хочешь? - Хочу… - Тогда пойдём в кроватку. Ты ляжешь под одеялко, а я с тобой рядом посижу. Пойдём, пойдём… И я пошла. И, засыпая на чистой-чистой простыне, пахнущей почему-то сиренью, я думала о маме и конфетах. А мама в субботу так и не приехала… *** Зазвонил телефон. Я посмотрела на определитель, и подняла трубку: - Да, мам? - Ты сегодня во сколько дома будешь? Я посмотрела на часы, пожала плечами, словно это могли видеть на том конце трубки, и ответила: - Не знаю. До шести я буду в офисе. Потом у меня подработка будет. Это часов до десяти. В одиннадцать заскочу домой, переоденусь, и в кафе. У меня сегодня ночная смена. - Постарайся зайти в семь. Тут тебя дома сюрприз ждёт. Неприятный. Мама всегда умела тактично разговаривать с людьми. - Какой? Скажи лучше сразу. - С ребёнком всё в порядке, он в садике. Володя приходил… Я крепко закусила губу. Вовка ушёл от меня четыре месяца назад. Ушёл, не оставив даже записки. Где он жил – я не знала. Пыталась его искать, но он хорошо обрубил все концы… А я просто спросить хотела – почему? - Что он сказал? Он вернулся? – Руки задрожали. - Он исковое заявление принёс, и повестку в суд… На развод он подал. - Почему?! – Другие вопросы в голову не лезли. - По кочану. – Огрызнулась мама. – Твой муж, у него и спрашивай. От хороших баб мужья не уходят, я тебе уже говорила! А ты всё с подружками своими у подъезда торчала! Муж дома сидит, а она с девками трепется! - Я с ребёнком гуляла… - Глаза защипало, но матери этого показать нельзя. – Я ж с коляской во дворе… - Вот и сиди себе дальше с коляской! А мужику нужна баба, для которой муж важнее коляски! За что боролась – на то и напоролась. - Да пошла ты! – Я не выдержала, и бросила трубку. Значит, развод. Значит, всё. Значит, баба у Вовки теперь новая… За что, Господи, ну за что, а? Снова зазвонил телефон. Я, не глядя на определитель, нажала на кнопку «Ответ», и рявкнула: - Что тебе ещё надо?! - Лидуш… - В трубке бабушкин голос. – Ты ко мне зайди после работки, ладно? Я уже всё знаю… - Бабушка-а-а-а… - Я заревела в голос, не стесняясь, - Бабушка-а-а, за что он так? - Не плачь, не надо… Всё в жизни бывает. Все проходит. У тебя ребёночек растёт. Ну, сама подумай: разве ж всё так плохо? Кому повезло больше: тебе или Володе? У Володи новая женщина, к ней привыкнуть нужно, пообтереться… А у тебя твоя кровиночка осталась. Каким его воспитаешь – таким и будет. И весь целиком только твой. Ты приходи ко мне вечерком. Приходи обязательно. На подработку я в тот день так и не пошла. Провалялась у бабушки пластом. Иногда выла, иногда затихала. Бабушка не суетилась. Она деловито капала в рюмочку корвалол, одними губами считая капли, и сидела у моего изголовья, приговаривая: - Попей, попей. Потом поспи. Утро вечера мудренее. Не ты первая, не ты последняя. Мать твоя дважды замужем была, тётка твоя тоже… А Володя… Что Володя? Знаешь, как люди говорят? «Первым куском не наелся – второй поперёк горла встанет». А даст Бог, всё у Вовы хорошо выйдет… - Бабушка?! – Я рывком села на кровати, краем глаза увидев в зеркале своё опухшее красное лицо: - Ты ему, козлятине этой вонючей, ещё счастья желаешь?! Вот спасибо! - Ляг, ляг.. – Бабушка положила руку на моё плечо. – Ляг, и послушай: не желай Володе зла, не надо. Видно, не судьба вам просто вместе жить. Бывает, Господь половинки путает… Сложится всё у Володи – хороший знак. И ты скоро найдёшь. Не злись только, нехорошо это. Я с воем рухнула на подушку, и снова заревела… *** Нервы на пределе. Плакать уже нет сил. Дышать больно. Воздух, пропитанный запахами лекарств, разъедает лёгкие, и от него першит в горле… - Лида, судно принеси! Слышу голос мамы, доносящийся из бабушкиной комнаты, бегу в туалет за судном, и несусь с ним к бабушке. - Не надо, Лидуша… - Бабушка лежит лицом к стене. Через ситцевую ночнушку просвечивает позвоночник. Закусываю губу, и сильно зажимаю пальцами нос. Чтобы не всхлипнуть. – Не нужно судна. Прости меня… - За что, бабуль? – Стараюсь говорить бодро, а сама радуюсь, что она моего лица не видит… - За то, что работы тебе прибавила. Лежу тут бревном, а ты, бедная, маешься… - Бабушка… - Я села возле кровати на корточки, и уткнулась носом в бабушкину спину. – Разве ж мне тяжело? Ты со мной сколько возилась, сколько пелёнок за мной перестирала? Теперь моя очередь. - Так мне в радость было… - Тяжело ответила бабушка, и попросила: - Переверни меня, пожалуйста. Кидаю на пол судно, оно падает с грохотом… С большой осторожностью начинаю перекладывать бабушку на другой бок. Ей больно. Мне тоже. Я уже реву, не сдерживаясь. В комнату входит моя мама. От неё пахнет табаком и валерьянкой. - Давай, помогу. А ты иди, покури, если хочешь. Благодарно киваю маме, хватаю сигареты, и выбегаю на лестницу. У мусоропровода с пластмассовым ведром стоит Марья Николаевна, бабулина соседка и подружка. - Ну, как она? – Марья Николаевна, ставит ведро на пол, и тяжело опирается на перила. - Умирает… - Сигарета в пальцах ломается, достаю вторую. – Не могу я больше, Господи… Не могу! Уж лучше б я за неё так мучилась! За что ей это, Марья Николаевна? - Ты, Лидок, как увидишь, что рядом уже всё – подолби в потолок шваброй. Говорят, так душа легче отходит, без мук… Первая мысль – возмутиться. И за ней – тут же вторая: - Спасибо… Подолблю. Не могу больше смотреть, не могу! Слёзы капают на сигарету, и она шипит, а потом гаснет. Бросаю окурок в баночку из-под сайры, и снова иду к бабушке. Бабушка лежит на кровати ко мне лицом, и молчит. Только смотрит так… Как лицо с иконы. Падаю на колени, и прижимаюсь щекой к высохшей бабушкиной руке: - Бабушка, не надо… Не надо, пожалуйста! Не делай этого! – Слёзы катятся градом, нос заложило. - Тебе, Лидуша, квартира отойдёт. Дедушка так давно хотел. Не станет меня – сделай тут ремонтик, хорошо? Туалет мне уж больно хотелось отремонтировать, плиточку положить, светильничек красивый повесить… - Не на-а-адо… - Под кроватью коробочку найдёшь, в ней бинтик эластичный. Как умру – ты мне челюсть-то подвяжи. А то так и похоронят, с открытым ртом. - Переста-а-ань! - А в шкафу медальончик лежит. Мне на памятник. Я давно уж заказала. Уж проследи, чтобы его на памятник прикрепили… - Ы-ы-ы-ы-ы-а-а-а-а-а… - Иди домой, Лидок. Мама тут останется. А ты иди, отдохни. И так зелёная вся… По стенке ползу к двери. В кармане звонит телефон. Беру трубку и молчу. - Чо молчишь? – Вовкин голос. – Алло, говорю! - Чего тебе? – Всхлипываю. - Завтра двадцать восьмое, не забудь. Бутырский суд, два часа дня. Не опаздывай. - Вовкаа-а-а-а… Бабушка умирает… Пожалуйста, перенеси дату развода, а? Я щас просто не могу… - А я потом не могу. Не е&и мне мозг, ладно? Это ж как ключи от машины, которую ты продал. Вроде, и есть они, а машины-то уже нет. Всё. Так что не цепляйся за этот штамп, пользы тебе от него? - Не сейчас, Вов… Не могу. - Можешь. Завтра в два дня. Убираю трубку в карман, и сползаю вниз по стенке… … «Не плачь, так получилось, что судьба нам не дала с тобой быть вместе, где раньше я была?» - Пела магнитола в машине таксиста, а я глотала слёзы. Всё. Вот и избавились от ненужных ключей. Теперь у Вовки всё будет хорошо. А у меня – вряд ли… «Только ты, хоть ты и был плохой… Мои мечты – в них до сих пор ты мой…» - А можно попросить сменить кассету? Ваша Буланова сейчас не в тему. Я десять минут назад развелась с мужем. Таксист понимающе кивнул, и включил радио. «Милый друг, ушедший в вечное плаванье, свежий холмик меж других бугорков… Помолись обо мне в райской гавани, чтобы не было больше других маяков…» - Остановите машину. Пожалуйста. Я расплатилась с таксистом, и побрела по улице пешком. Полезла за сигаретами – оказалось, их нет. То ли потеряла, то ли забыла как пачку пустую выкинула. Захожу в магазинчик у дороги. - Пачку «Явы золотой» и зажигалку. Взгляд пробегает по витрине, и я спрашиваю: - А конфеты вон те у вас вкусные? - Какие? - А во-о-он те. - У нас всё вкусное, берите. - Дайте мне полкило. Выхожу на улицу, и тут же разворачиваю фантик. Жадно ем шоколад. С каким-то остервенением. И снова иду вперёд. Вот и бабушкин дом. Поднимаюсь на лифте на четвёртый этаж, звоню в дверь. Открывает мама. Не давая ей ничего сказать – протягиваю через порог ладонь, на которой лежит конфета: - Я хочу, чтобы бабушка её съела. Пусть она её съест. Знаешь, я вспомнила, как ты мне в детстве запрещала есть конфеты, а бабушка мне всё равно их давала… Я тоже хочу дать бабушке конфету. Мама молчит, и смотрит на меня. Глаза у неё красные, опухшие. - Что?! – Я ору, сама того не замечая, и конфета дрожит на ладони. – Что ты на меня так смотришь?! Я принесла бабушке конфету! - Она умерла… - Мама сказала это бесцветным голосом, и села на пороге двери. Прямо на пол. – Десять минут назад. Сейчас машина приедет… Наступаю на мать ногой, и влетаю в комнату. Бабушку уже накрыли простынёй. Откидываю её, и начинаю засовывать в мёртвую бабушкину руку конфету. - Возьми, возьми, ну пожалуйства! Я же никогда не приносила тебе конфет! Я не могла опоздать! Я… Я с Вовкой в суде была, ба! Я оттуда на такси ехала! Я только в магазин зашла… Ну, возьми, ручкой возьми, бабушка!!! Шоколад тонким червяком вылез из-под обёртки, и испачкал чистую-чистую простыню, которая почему-то пахла сиренью… *** Я не люблю конфеты. Шоколад люблю, торты люблю, пирожные тоже, особенно корзиночки. А конфеты не ем никогда. Мне дарят их коробками, я принимаю подарки, улыбаясь, и горячо благодаря, а потом убираю коробку в шкаф. Чтобы поставить её гостям, к чаю… И никто из них никогда не спросил меня, почему я не ем конфеты. Никто. И никогда. ( @ )Мама Стифлера

Говорят, что основано на реальных событиях. Может и нет. РАЗ! Тяжелые капли дождя глухо стучат по зеленому капюшону "эльки". - Здесь они, здесь лежат, - кургузый испитой мужичонка, надвинув кепку по самые брови, суетливо мельтешит вокруг. Того и гляди - навернётся от усердия. "Да, похоже - здесь". Прямоугольная впадина - метра три шириной, метров пять в длину - еле заметна. Заплыла землей. И холодные капли с козырька камуфляжной кепки. Медленно сползают по щекам. Это дождь. Просто дождь. - Мне бабка рассказывала, что тута они все лежат. - Сейчас проверим, - сухо отвечает Вадим Шухмин, командир поискового отряда. Потом скидывает рюкзак на склизкую землю. Мужичонка в нетерпении аж шею вытягивает, чтобы разглядеть содержимое. "Дзин-н-нь" - металлом о стекло. Вадим достаёт туго стянутую изолентой связку алюминиевых трубок. Потом садится прямо в грязь, аккуратно подоткнув полы плаща, и, молча, свинчивает, одну за другой, трубки друг с другом. Система такая у щупа-глубинника. Время от времени шмыгает носом. Шмыгают носом и другие. Тоже в тяжелых плащах "Л-1". И мужичонка швыркает. Ему холоднее всех. Ватная телогрейка уже насквозь промокла... И бесконечные капли тяжелого дождя... - Сейчас проверим...- Шухмин встает, опершись рукой на землю. "Устал что-то быстро. Здоровье не то..." Здоровый, двухметровый прут, с Т-образным навершием, легко входит в землю. "Промоклая земелька" - мелькает мысль и тут же исчезает. Щуп легко проходит мягкую почву и утыкается в твердое. Материк? Не похоже, слишком рано. Глина, пожалуй. Глина, это хорошо. И плохо... Хорошо: там сохран нормальный должен быть. И плохо... по той же причине. Если, конечно, там есть что-то. "Или кто-то..." Вадим с усилием вкручивает глубинный щуп в глину, надеясь, что все усилия не напрасны. И мечтает о том, что местный всё-таки соврал. Внезапно, глубинник буквально проваливается под руками и тут же упирается во что-то твердое и такое... Не глиняное такое. - Есть, - негромко говорит командир. Потом медленно вытаскивает щуп и подносит к своему лицу его круглый наконечник. Втягивает ноздрями запах... Сладкий запах человеческого перегноя, ни с чем не перепутаешь. "Да... да!" - Есть. Копаем, - сухо приказывает он. - Начинаем с центра, кидаем дальше. Девчонки - сидите на отвале и ОЧЕНЬ внимательно перебираете землю. - Точно есть? - не верит кто-то из бойцов поискового отряда. Новобранцы-добровольцы... - Точно, точно. Светка, нашатырь приготовь! - Зачем? - не понимает маленькая и пухленькая блондиночка. Мокрая как... Как все мокрая, в такой-то ливень. - Скоро узнаете. Работать исключительно в перчатках. "Намордники бы еще..." - с сожалением вспомнает Вадим о респираторах и тут же забывает. "Лепестков" с собой взять - невелика ноша, но такие захоронки не каждый день всплывают. - Да ты гонишь, командир! - саркастично ухмыляется один из новичков. - Какие еще перчатки? Тут сгнило все за семьдесят лет! Вадим равнодушно кивает, стряхнув капли дождя с капюшона. Мужичок нетерпеливо подпрыгивает. Низкие тучи неслись с Балтики в Сибирь. - Держи, - протягивает ему Шухмин бутылку. - Помяни. - Само собой! - мужик так искренне прижимает водку к груди, что сомнений не остаётся - всех помянет. И тут же мчится в серую хмарь, смутно скрывающую покосившиеся, тёмные избы глухой деревеньки с вечным названием Никольское. Деревеньки, бывшей до войны селом. Потом командир берется за лопату и, как все, начинает пластать мягкую русскую землю. Бойцы сначала ржут, подбадривая друг друга, потом смеются, потом просто шутят - так, без особого повода. А потом и улыбаться перестают. Слышен только шелест лезвий сапёрных лопат, да глухие шлепки земли, падающей на землю. Почти метр пройден вглубь - ничего. Пусто. Через час - разводят костерок, рядом с заброшенной свинофермой. Греются, шумно съедают по куску хлеба с салом, выпивают водки, запивают водой. Водка из фляги, вода из неба. Долго не рассиживаются - яма быстро наполняется водой. Майские ливни - они такие. Злые, серые и бесконечные. - Да нету тут никого, - ворчат мужики, ковыряя лопатами глину. - Вадим, ну нахера эти байки? Послезавтра захоронение, мы отпахали Вахту. Все по-честному, Вадим! Сорок два бойца, один медальон. На кой хер мы тут роемся? Ругаются, также зло и уныло, как дождь, который уже не принимает земля. Вадим не отвечает. Он просто ожесточенно кидает глину. Лопата за лопатой. Замерзшие девчонки сидят у низко дымящего костерка. Сизый дымок стелется над ржавой землей. И тяжелые капли дождя... Потом все замолкают. Яма стала большой и глубокой. Пора разгибать болотники. - Все... Это... Последний раз я еду, - матерится кто-то вслух и остальные молча соглашаются. Вадим кивает и с ожесточением снова втыкает штык лопаты в коричневое месиво. С жирным хлюпом оно отзывается... - Кость! - кричит кто-то из бойцов отряда. Точно. Кость. Тоненькая такая. Лучевая, что ли? "Вот и пошли, родимые... - рвёт по сердцу, и откуда-то берутся силы. - Не обманул, плюгавый..." Вадим разгибается, держась за поясницу. - Девки! Работаем! - кричит он в сторону костерка. И откуда-то брызги в лицо из-под яростно вонзающегося в землю штыка лопаты. Командир снова поворачивается испачканной мордой к земле. Девчонки моментально забывают про тепло, расстилают черный полиэтилен, и споро принимают кости из рук бойцов. Они тщательно проверяют каждый комочек земли - нет ли весточки из осени сорок первого? Медальончика там, или ложки с криво выцарапанной надписью... После очередного хлюпа жижа вдруг начинает убывать, с тихим бурлением уходя внутрь захоронки. И понеслись души в рай... Из коричневой, земля стала черной в один миг. И тяжелые капли дождя по вечно согнутой спине. "Элька", "элька"... Хочешь похудеть? Не спрашивай как. Просто надень этот плащ и копай в полный рост. И доставай из земли кости. Кости? Нет. Не кости. Людей. Их тут когда-то убили. Вот прямо здесь убили. Потом и закопали. Кто? А так... Нелюди. Чавкает земля. Дождь стал сильнее. Черная жижа затягивает вглубь. Но под ногами кости еще одного ряда убитых. И еще. И ты стоишь на них. Стоишь, опершись на лопату. Стекает влага по лицу. Пот? Дождь? Слезы? Все вместе. Кто-то вставляет командиру папиросу в губы. И он стоит и курит, втягивая уголек тепла в промозглую грудь. Руки сжимают черенок лопаты. Вадим стоит на костях и курит. Потом сплевывает. Кое-как вылезает из черной ямы, отходит в сторону, одной рукой расстегивая ширинку... Моет руки - больше нечем. Разве что дождем? А руки уже синие под черными резиновыми перчатками. И смрад такой, что воздух ножом резать можно. - Светка! Нашатырь! Кости такие маленькие. Почему они такие маленькие? Словно как... А потом мир сворачивается в одну точку. Лопата поддевает кусок глины. Вадим замахивается, чтобы разрубить его... И кто-то невидимый, как бы не сердце, останавливает его. Он берет в руки этот кусок и счищает с него глину... Из нее смотрит лицо. Глаз уже нет, нет носа. Кожа есть. Щеки есть. Это родинка или кусочек грязи? И косички. Свалявшиеся, грязные колтуны - косички крендельком вокруг лица. И череп - такой маленький. Ноги твои стоят на ее грудной клетке. Чьей-то дочке навечно лет десять. Голову ее Вадим держит в руках, на груди ее стоит. Ее убили шестьдесят лет назад. Входное отверстие над левой глазницей. Сквозь это отверстие виден ее мозг. Нет, он не белый. В этом термосе из глины он ссохся до состояния картошки. Маленький такой, с кулачок детский. Передает череп на край раскопа. Девчонки все понимают, откладывают в сторону. Глаза их врата ада - безумные, отрешенные, опустошенные. Больные. Одна косичка вдруг отпадает от черепа. Командир закрывает глаза и не видит, как ее судорожно поднимают и бережно укладывают на черный полиэтилен. Рядом с другой косичкой. По локоть сует руки в вонючую жижу под ногами. Достает еще косточки... Такие... Такие они... Ну... Они... Веревка, связавшая их - толще. Ручки детские. В ручках пупсик из целлулоида. Тоже маленький. А под девочкой еще кости, а потом еще и еще... И не только детские. Еще косичка. Гребешок. Зеркальце. "Она была последняя, кто смотрелся в него. Ты - первый, после нее. И оттуда на тебя смотрит Вечность". Внезапно стемнело. Словно занавес задернул кто-то. Кости закончились. По одному стали выбираться из ямы. Глубокой ямы, по пояс жижей черной налитой. Смесью земли, плоти и влаги небесной. И сырые кости земли русской легли в черные мешки, дабы завтра упрятаться в деревянные домики. Медальонов не было... ДВА!! Я тада девчоночкой была. Совсем махонькой. Ну, чо? Тебе по пояс будет. Само щетай. Ажно я ж с тридцать шестого году-то. А помню, хушь и склерозница. Вчерась чо бывало - не помню, а тогдась - помню. Зря Митяйке водки-то дал, сердешнай, опять чо спалит по пьяне-та. В июле чо было, чо ли? А не. В августе, в самоём конце сорок первого лета. Пришли оне табором, чаловек двадцать. По-русски больно с трудом бельмекали, но кое-какали понятно. Ну, куды их? Председатель их в клуб определил на переночёв. А нам, детькам-то, жутко интересно! Ну, мы туды и давай зырить. А они все: "мамеле" да "геволт". Каки? Ну таки... Чарнявые да в лапсердаках. А мы ихних дитьков ублазнили на качельках скакать. Рос у нас такой дуб посередь села. Рядом с церквой бывшею. Батьки наши на его веревку повесили и так петлею захомутали - мы и скакали. Картосин мы маненько им дали, морквы, опять же. А Сарка мне куколкой своей дала поиграть. Такая пупса смешная была, ой... Че не ушли? Поди, думали, чо уйдут назавтрева. Так они и сами хотели дальше-то идтить. Председатель наш им говорил, чтоб остались - что тута войне-то делать? На отшибе живем. Но явреи, они упертые оказались, пойдем и все тут утром-то. А утром Красная Армия пришла. Ну как армия? Человек их пять было. С заката шли. Оборванные, худющие, но с ружжами. И вона тамака - за околицей, вишь? - давай бой принимать. И побил их герман. И больно быстро побил-то. Да я не реву, глазы от старости слязяться. И вот как черт чихнул - тут же в селе нарисовались. На своих мацацикалах. У меня внук на таком ездиет. А чо дальше? А мужиков наших, кто в армию не успел уйти, запахали у свинарника колхозного яму копать. А явреев послали солдатиков наших носить к той яме. А они "азохнвей" всё, но пошли. Всех погнали. И Мусю послали, ему годов пять было, и Сарочку, одногодку мою. А сама я не видала потом чего было. Не вернулись они. Вот батя мой пришел потом - седой стал в один миг. Закапывали наши мужики их там, у свинарника. Всех. Хучь и колченогий был, а в партизаны зимой ушел, да и не пришел. Да каки документы? Пришли немцы, стрельнули и дальше пошли. А потом... Война потом была, в сорок четвертом особенно, а потом помирать стали все. Никто ведь не вернулся из мужиков-то. Война кончилась, и село наше кончилось. Колхоз вота до Ельшина еще кой-как теплился, а сейчас... Я уж думала, забыли все... И я забыла... Сарочкина куколка это. Ой, Господи ты Боже, похорони ты меня с нимя со всеми, сынок! Разбередил, мочи нет... ТРИ!!! Как странно возвращаться из военного леса в цивилизацию. Вот несколько часов назад Вадим вышел из старого, заброшенного дома, который поисковики "оккупировали" под временную базу. Все лучше, чем в палатках кантоваться. Дикие дожди в эту весну. Бесконечные. Такого еще не бывало на памяти командира. И вот так резко - раз! И ты в городе. Жизнь мирная, и где-то за спиной осталось предполье Лужского рубежа. А здесь даже трамваи ходят и девчонки сверкают упругими ножками под серебристым ливнем. Трамваи... Трамвай! Один маршрут и пять остановок в один конец! А девок много... Интересно, а почему в лесу дождь тяжелый, а тут такой воздушный? Словно взбивает суфле из весенних чувств. Кхм... Мда... И грязь под ногтями... И руки черные... Только не грязь это... - Райвоенкомат, следующая райадминистрация! - всхрипел вдруг динамик трамвая. Вадим вышел из железного чудища, громыхнувшего на прощание челюстями дверей. В военкомате командира поискового отряда "Возвращение" встретил немолодой дежурный прапорщик. - Вы к кому? - Командир поискового отряда Шухмин, - сухо ответил Вадим. - Я по захоронению на девятое. Мне товарища подполковника надо. Прапор пожал плечами и, зайдя в стеклянную будку, поднял трубку красного внутреннего - без наборного диска - телефона: - Товарищ подполковник, тут к вам поисковики насчет завтрашнего. Да. Хорошо. Есть! - Потом положил трубку и кивнул Вадиму: - Паспорт дайте, пропуск выпишем. Синицын! Уснул, что ли? - прапор пнул по стулу, на котором дремал взъерошенный солдатик. С тонкой шейкой, торчащей из широкого воротника форменного камуфляжа. Синицын немедленно встрепенулся и начал рьяно черкать по квадратику бумаги. Военком встретил Вадима в дверях своего кабинета радушно: - Здравствуй, здравствуй! Ну что, как успехи? Что там насчет минок-снарядиков? Водочки? Пойдем, пойдем. Они вошли. Дверь медленно закрылась. - Нормально. Взрывоопасное сложили кучей в указанном месте. Около полутора тонн вышло. Там сами разберетесь. А от водочки не откажусь, спасибо. С гробами как? Военком - сухощавый, улыбчивый и чуть хромоногий подполковник - бухнулся в кресло: - Ты садись, садись, что стоишь? - Спасибо, - Шухмин сел на скрипящий стул. - Мы тут еще вчера подняли внезапно. Проверили по наводке местных захоронку. - И? - Двадцать пять человек. - Молодцы! Вздрогнем? - Так точно. Вздрогнули. Донышки рюмок глухо стукнули о полированный стол. Со стены строго смотрел Президент Российской Федерации. - Двадцать из них гражданские. Пятеро - бойцы РККА. - Гражданские? - не понял подполковник. - Да. Скорее всего, беженцы с западных областей. Евреи. - Это как? - еще больше не понял подполковник. - Шли евреи. Откуда-то из под Бреста или Гродно. С запада, в общем. Немцы их тут нагнали. Ну и... И отделение еще наше выходило из окружения, приняло бой там же. Все погибли смертью храбрых. И всех их в одной яме. - Хм... Уверен, что это наши? - Конечно. Обмундирование, подошвы, пуговицы с белья. Медальонов не было, правда. - Я про других... - Так там дети! - удивился Шухмин. - Вадим... Знаешь? Знаешь, что у нас тут было десять лет назад? - вздохнул подполковник, достал сигарету из ярко-красной пачки и подошел к давно немытому окну, отодвинул красную бархатную штору. - Тут семьями люди пропадали. Приезжали из столиц на грязевые курорты и пропадали насквозь. Крутанул колёсико щёгольской серебряной "Зиппо". Выдохнул синей струей в открытую форточку: - Вадим, ты уверен? - Местные говорят. Больше ничего не знаю. - Ты отсортировал? - Как? Вы могильники видали, товарищ подполковник? Там же все перемешано. - Упаси Боже, и знать не хочу, - военком ткнул сигаретой в пепельницу. - Гробы я дам. На всех. Сегодня раскидай кости по гробам. Этих беженцев - отдельно. Сколько их? Двадцать? Дам десять. Ничего, полежат по два на гроб. Наши и по пять лежат, не жалуются. Как будешь сортировать - не мои проблемы. Понял? - Так точно, но... - Никаких "но". У меня военкомат, а не богадельня. Для бойцов мы все и по закону, и по совести сделаем. А этих... Ну... Военком тяжело зашагал по кабинету, шевеля рукой в прическе: - Сходи-ка в синагогу. Они ж евреи? - И? - Чего и? Завтра эту... Панихиду, или как её там, отец Серафим служить будет. А твои евреи - они ж не христиане. Так? - Ну? - Ну, их отдельно надо хоронить, понял, нет? Все, вали. А гробы я дам. Иди ты в синагогу. Вадим и ушел. После того, как за Шухминым закрылась дверь, военком долго думал и курил, потом снова хлопнул водки, а потом вдруг позвонил, куда ему надо было: - Здорово, Василич! Да, там полторы тонны. Ну, давай хоть десятого! Сам знаешь, какой у меня загон сейчас. Девятое мая, все дела. Не, с деньгами нормально. Десятого и поделим. Не, Шухмин никогда не обманывает. Ты свою группу разминирования готовь, брат ты мой эмчеэсный.... И опять закурил, откинувшись на кресле и глядя в потолок. Как же душит этот галстук... ЧЕТЫРЕ!!!! Местный раввин, встретивший Шухмина на крыльце синагоги, оказался совсем не таким, как в фильмах показывают. Нормальный такой мужик, без всяких акцентов типа "а шо ви имеете мене сказать за Беню?". Никаких пейсов, никаких... Ну... Шляпы такие - как называются? Лапсердаки? Не, баба Зоя была не права. Да хрен с ними, со шляпами. Мужик нормально выглядел. Приличный, в костюме, холеный. Правда, взгляд такой... Равнодушный. - И что? - Понимаете, мы поисковики, - вздохнул Вадим. - Это я уже понял, - важно кивнул Михаэль Соломонович. - Причем тут я? - Ну, я же говорю, там ваши соплеменники... - Вы точно уверены? Вадим поморщился: - Нет. Но... - Тогда приходите ко мне, когда будете уверены. - В чем? Тут вздохнул раввин: - Послушайте... Делайте с этими жмуриками все, что хотите. Зачем вы вообще эти кладбища копаете? - Это не кладбища. Это... Это просто свиноферма. Раввина аж передернуло. - Это именно в данном и конкретном случае. Свиноферма. Яма рядом с ней. Там двадцать евреев и пять красноармейцев. Все вместе. В одной яме. - А свиноферма где? - Чуть выше по склону. Какая разница? - Для вас никакой... Молодой человек, не надо мне морочить голову. Вы нашли какие-то свинячьи кости и пытаетесь мне их втюхать за гроши. Оно мне зачем? Вадим чуть не сплюнул на пол. Но не сплюнул. Священное же место: - Да мне вообще насрать. - Да как вы... - Мне - насрать. Ваши предки, не мои. Но я вам один вопрос задам... - Молодой человек! - почти вскипел Михаэль Соломонович. - Вот я бойцов уже лет как пятнадцать хороню. По двум обрядам всегда хороним. По-светскому и по-православному. Всегда у нас митинг проходит, салют. И всегда батюшки православные приезжают. В любом состоянии... - Пьяные, что ли? - гадливо и понимающе ухмыльнулся раввин. Вадима тряхнуло, впервые за много лет ему захотелось ударить человека. Сильно... - Больные. А иногда и мусульмане для своих приезжают. Бывает такое иногда. Им далече добираться, но приезжают. Аж с Казахстана. А ваших - никогда не было. Как так? Михаэль Соломонович вдруг перестал дежурно улыбаться и поднял кривоватый палец вверх: - Только Он знает зачем. А потом развернулся и скрылся за тяжёлой металлической дверью. Громко лязгнул замок, вслед за ним тяжело прошелестел засов, прозвенела накидываемая цепочка... Сверху капало небом. Шурыгин смачно плюнул в рыбий глаз телекамеры на двери и пошел в другую сторону, бормоча про себя: - Неужели вместе с хреном им и память обрезают?.. ПЯТЬ!!!!! Отца Серафима командир поискового отряда "Возвращение" встретил тоже на улице. Тот спешил по каким-то своим, приходским, делам, потому говорить пришлось на ходу. Хорошо, что шли в сторону автостанции. Через час должен был пойти последний автобус до поворота на бывшее село Никольское. А там пешкарусом километров этак... - Отец Серафим! Немолодой и очкастый священник осторожно прыгал через глубокие лужи, потому на зов не сразу повернулся: - А... Вадим! Что ж не заехали в гости? - заблестела улыбкой седина. - Некогда. Вахта. Сами понимаете, - пожал руку Шухмин. Целовать он ее не стал. Что он, боговер, что ли какой? - Совет требуется, отец Серафим. - За сим не постоим. Только давай на ходу, у меня тут отпевание на соседней улице. Совсем крестить перестал, эх... Один в подряснике, другой в камуфляже грязном - они скакали как цапли по болоту, лавируя между островками бывшего асфальта. - И в чем проблемы? - не понял священник. - Ну... Что мне делать-то с ними? - Мне б твои проблемы, - хмыкнул отец Серафим. - Я вот четвертого в первый класс никак не отправлю. - Я серьезно! - А я тоже. Нету нынче первого класса. Один мой Николенька. А евреев хорони со всеми вместе. - Но... - Но что? - Они ж евреи! - Ну и что? - Ну... Они ж... Им же надо отдельную могилу, там молитвы свои. - Кому надо? - вдруг остановился отец Серафим. - Да я-то откуда знаю!!! - вскипел вдруг Шухмин. - У меня там двадцать евреев лежат в мешках. Дети, женщины! Куда мне их девать? И они, бляха муха, с красноармейцами перемешаны в хлам - мама, не горюй! - Не ори, сыне. Там разберутся, - строго сказал отец Серафим. - Бог не лох, чужого не возьмет. А я по всем служу, если просят. Ты за них просишь - я и отслужу. Нет тут никакого греха. Я сказал. Подмигнул и ушел по своим делам. А Вадим в смятении побрел к автостанции. ШЕСТЬ!!!!!! Все проходит как всегда. С жутковатой обыденностью. То есть - нормально. Рано утром крытый "Урал" привозит гробы. Кости раскладывают быстро - всем отрядом. Впихивают до отказа. До с трудом закрывающейся крышки. Много костей и мало гробов. Как всегда. Хорошо, что некоторые кости - махонькие, детские... Хорошо... Взвыть бы... В одну домовину кладут куколку целлулоидную. Грузят гробы в кузов. На них сверху бросают грязные свои рюкзаки, и на эти рюкзаки сами усаживаются. Всегда так делается... Да и... едут, в общем. Только баба Дуся, вставшая по деревенской привычке не свет не заря, долго смотрит вслед разбрызгивающему грязь просёлка "Уралу". Так и добираются до райцентра. Девки в кабине, мужики на костях, Шухмин, с вечной папиросой в зубах, у заднего борта. Тоже - как всегда. Потом - митинг, салют, панихида, журналисты с какого-то из центральных телеканалов суетятся вокруг своей аппаратуры. Пахнет сосной и ладаном, натужно ревёт маленький экскаватор, и булькает водка наливаемая в синие пластиковые стаканчики. Привычно - как всегда. Потом Шухмин выходит на трибуну... - Сегодня мы хороним наших дедушек и... и наших бабушек. Так получилось, что этой весной мы никого, пока, не опознали. Есть один медальон, который мы откроем уже... ну... позже, потому как условия... Извините, я говорить очень не умею. Люди у трибуны молчат. Небо продолжает падать. Серые капли текут по красной материи гробов. Обыденно, как каждый год... как последние пятнадцать лет на этом месте... - Сегодня, вместе с бойцами Красной Армии мы хороним и беженцев. Военком и вида не подаёт, только вздыхает. А больше никто ничего и не поймёт. - Они... они погибли на нашей земле. И... Слова вдруг кончаются. Остаётся спазм в горле и желание махнуть залпом стакан дешёвой, мерзкой водки. Шурыгин машет рукой и сходит с трибуны. Хорошо, что идет дождь. Однако потом приходится давать интервью. Не скрыться от назойливых телевизионщиков. Ну и пусть... - Да, это были еврейские беженцы из западных областей Белоруссии. Двадцать пять человек, да. В том числе, дети и женщины. Сколько детей? Шестеро, судя по останкам. Да, мы их эксгумировали. Да, похоронили вместе с бойцами РККА, ведь они тоже защищали нашу Родину и нас своими телами. В воздухе, вместе с вылетающим изо рта паром остаются слова. И косички. И пупсик. И трехкратный залп. И вечная память. И бегущая строка на экране телевизора. СЕМЬ!!!!!!! Вадим Шухмин шел домой. А куда еще идти обычному менеджеру по каким-то продажам после рабочего дня? Не, ну можно в кабак зарулить. Но это только после зарплаты. А ее еще долго не будет, пришлось месяц назад у директора аванец вперед выпрашивать. Под Вахту, да. Поэтому - домой, домой! У каждого своя работа - кто-то делает, кто-то пишет, кто-то регламентирует, кто-то продает. И у всех разная, но одинаковая. Разная по форме, но одинаковая по сущности. Разная по форме... Но у каждого - для цели. Цели, они тоже разные. Кому Родину защищать, кому могилы копать. Работа это - добыча Средства для достижения Цели. И старый ты, или не старый... Это твою Цель не волнует. - Э! -Вадима неожиданно окликнули. Он машинально оглянулся. И успел только услышать удовлетворенное: - Этот, я по телику видел! Первый, самый подлый, удар обрушился на голову сбоку, из-за спины. Вадим нелепо взмахнул руками и упал на тротуар,, навстречу падающему небу. Сквозь натужное кхэканье нападавших и треск ломающихся ребер он слышал... слышал, как через кровавый туман: - Че, б&я, жидокоп, нашли мы тебя! Тело пыталось подниматься и, даже уворачиваться от сыплющихся со всех сторон ударов, но не успевало. Глотка рычала, и нос плевался кровью. Он вцеплялся зубами в мелькающие ноги, но зубы крошились от новых ударов. - С&кан&хчеб&я, типа крутой? Ща мы тебя убьём, жидолиз! Внезапно возникла пауза. Вадим поднял голову и хотел сказать... но сквозь выбитые зубы и разорванный рот вырывался только надсадный хрип. - Че б&я ты сказал? - и летящий в лоб ботинок... И последняя мысль, скользнула талой водой по уставшему сердцу: "Памятник бы им поставить. Всем двухсотым..." И по светлому памятнику мрачнеющим дегтем - "зига". Прямо в жадный маленький глазок камеры мобильного телефона: - Слава России, ёпта! ВОСЕМЬ........ Ну, хоть не убили, спасибо, док! Тяжко было, но в рубашке же! Едва не списали под землю. Движок чуть не сдох. Но, на пол-шишечки не считается. Ребята вытолкнули из-под земли. Штыками выталкивали. Вытолкнули. И девочка с пупсом... Смотрит, такая... Рядом она стояла, за руку держала, пока меня под ребра штыками. Знать, судьба моя такая. И что награды? Косичка моя награда. И зеркальце. На износе, на износе... Я устал... Но хрен там, а не списание! Есть чо выпить? Закурить дайте. Скомандуйте мне "Смирно!", а? Кто-нибудь, скомандуйте! Я вернусь. У меня ж еще столько "двухсотых" не встречено... ...и заплакал... © Ивакин Алексей, Туробов Андрей

Владимир, очень хорошее, душевное стихотворение!Спасибо!!

Дорогие форумчане, будьте готовы пополнить счета ваших мобильных телефонов! Первого апреля на сотовые телефоны будут поступать звонки с прогнозом погоды. Вы конешно можете его не слушать, но деньги с вашего счета уже будут сняты! (А если деньги уже сняты, то почему бы вам не прослушать прогноз погоды?) Самый точный и актуальный прогноз, всего за сто рублей! Ах да, чуть не забыла.... Всех с Первым апреля! )) http://img-fotki.yandex.ru/get/6104/100229709.44/0_7fcbc_ae4d87e_L.jpg Пусть сегодня у всех ожидается теплая, весенняя погода погода!!! Всего вам доброго!

А у меня еше крепко засела ассоциация дождевой воды с детством )) У нас, в многоэтажке, дождевая вода с крыши выходила бурным фонтаном прям с трубы на уровне нашего роста и по горке вниз уходила бурным потоком.. Летом, во время дождей, эта горка была "наше всё"!.. мы по ней, полураздетые, босиком, бегали по ручейку и визжали от удовольствия )) Наверно поэтому я очень люблю бродить босиком по дождевым лужам ))

Сегодняшних именинников: Цепятыч, Белеванцев Виктор, Sergej9407, Puzir, ZEVS, alek, corrector, Aleksei34, Соло, Леер, stanislav76, Жосан Анатолий Яковлевич, UralAysin, сергей 61, Galeks, vatolin1968, туман 64, kde, morozov, Ploed поздравляю с Днём Варенья! Особые поздравочки Сергею (Цепятыч) Желаю счастья, радости, успеха, Большой любви и много смеха, Удач, здоровья, много силы, Чтоб бодрость сердце веселила, Чтоб грусти вы совсем не знали И чтоб друзей не забывали! http://img-fotki.yandex.ru/get/4404/79600995.36/0_70765_c5d3a393_L.jpg

шаааарикиии ))))наши тож любят шарики, особенно с ленточками )) а толстопопик наш сама как надувной шарик (мы зовем её "надувной котенок"), чуть чего испугается - сразу с шипением подпрыгивает надутая

Всех именинников поздравляю с Днем Варенья!! Счастья вам, здоровья, любви, успехов и исполнения всех ваших желаний!! Особые поздравочки Лёшику (Роджер), Роману (Роман К) и Оленины_м Желаю долгой, прекрасной жизни, Такой волшебной, чудесно-пряной, Высоких сосен, морского бриза, Восходов ярких и снов-туманов, Птиц голосистых и дней приятных, Сиянья солнца и звезд мерцанья, Цветов роскошных и ароматных И исполнения всех желаний! http://img-fotki.yandex.ru/get/6004/42786947.1/0_5f747_64569663_L.jpg

потому што до лета еше есть время пахать, а потом на морской отдых ))))

Всех именинников, а также сестрёнку Булашева Сергея, с Днём Варенья!! Счастья вам всем, любви, успехов и исполнения желаний!

Спасибочки вам!!!

Вот он, человек с почти не расшатанными нервами ))))

нет, не мстит.. после операции ей было больно ходить в туалет, поэтому у неё возникли нехорошие ассоциации с её прежним туалетом.. нужно поменять лоток, наполнитель.. обновить его.

Спасибо, Пашунь! )) Это когда ты делишься своей жареной картошкой и не ждешь, чтобы с тобой поделились тоже..... )))))

а у нас в конце февраля веселуха была, девахи все втроем в один голос песни пели, по полу ползали и углы обтирали..)) это был полный звиздец )))куда не ступишь - везде серая шкура вверх лапами катается )))

скалытемноталабиринтминотаврфакелпикадор

Спасибочки вам всем!!! ))) так уж и быть, мы ей нос намажем сметаной и на пол жменьки корма насыпим больше )) Лизочке особые наши цёмочки

Серёга, пасибочки тебе!!

да и длинная она какая-то была.. эта неделя ))Всех с развратницей.. ну, то есть, с пятницей Масяня. Пятница.

Спасибо вам за поздравления!! эту неделю пить не перепить ))) ты што, это же его сущность, такая вот вредная и кривляющаяся Он всегда такой, сначала поцелует а потом щелбан даст, штоб не расслаблялась

http://img-fotki.yandex.ru/get/3809/inn5602.3a/0_2b918_17a796a4_XL.jpg ♡ Однажды ангел нас соединил - ♡ В одну семью сложил две половинки. ♡ Гармонию и ласку подарил, ♡ И лишь от счастья на глазах слезинки. ♡ Мой милый, я тебя люблю, ♡ И за любовь тебя благодарю! http://img-fotki.yandex.ru/get/5800/milolica2011.c4/0_7532e_d9e1584a_L.jpg

веснааа