Амударья. Пески и вой шакалов.

[САЯН]

Амударья. Пески и вой шакалов
Рассказ

Лето в Термезе — это не время года, это испытание. Солнце здесь не светит, оно давит. К пяти утра оно уже выжигает тень от саксаула, и воздух становится густым, как кисель, только горячим. Амударья в такую пору мелеет, обнажая илистые косы, и вода в ней становится цвета крепкого чая.

 Застава к которой мы были прикомандированы, стояла на самом берегу. Восьмая, кажется. Или девятая — уже и не вспомню точно, годы стерли номер, но не стерли запах. Запах реки, смешанный с полынью и верблюжьей колючкой.

Вечерами мы выбирались на плац. Там, между казармой и штабом, натягивали простыню — белую, насквозь пропахшую хлоркой после стирки. Киномеханик, рядовой Серега Костин, возился с допотопным проектором, который плевался и чихал, но все-таки выдавал картинку. Фильмы крутили старые, какие присылали с «большой земли»: «Белое солнце пустыни», которое мы знали уже наизусть, иногда — «Вертикаль», а то и вовсе какую-нибудь комедию с Пляттом.

Садятся все — от начальника заставы до последнего салаги. Кто на чурбаке, кто на плащ-палатке, а кто и прямо на песок. Жара спадает, но песок еще долго держит тепло, и это приятно — сидеть на нем, чувствуя, как уходит из тела дневная усталость.

Мы смотрели кино, и мир на экране был таким далеким и нереальным, что казался чужой жизнью. А вокруг была своя.

Сзади, за колючкой, начинались пески. Не те, что в кино — барханные, желтые, а рыжие, плотные, с редкими кустами джузгуна. Когда ветер стихал, оттуда доносился вой. Сначала один голос — тонкий, тоскливый, будто кто-то плачет на самой высокой ноте. Потом подхватывал второй, третий, и через минуту вся стая шакалов заливалась так, что, казалось, песок начинает дрожать.

— Ну вот, начали, — лениво бросал кто-то из старослужащих. — Сейчас концерт будет.

Шакалы орали долго. Это не был вой злой или хищный — скорее бесконечная, вековая тоска по чему-то, чего у них никогда не было. Они перекликались, затихали и снова начинали, и к этому привыкаешь, как привыкаешь к тому, что чай всегда горячий, а форма всегда мокрая от пота.

Но самым интересным было не кино и не шакалы. Самым интересным начиналось, когда на экране появлялась надпись «Конец» или, если повезет, «Часть вторая».

Кто-то кричал:

— Скорпион!

И все, как по команде, начинали светить фонариками в песок.

Их было много. Фаланги — мохнатые, быстрые, с огромными, как клешни паука, челюстями. Они выбегали на свет, замирали на секунду и тут же срывались в темноту. Их не боялись — они пугали, но не кусали просто так, разве что придавишь ненароком.

А вот скорпионы — это было серьезно. Их искали специально: желтоватые, полупрозрачные, с загнутым хвостом, на котором чернела капелька яда. Они любили тепло, выползали на простыню, потому что та еще хранила дневной зной, и ползали по лицу актера, по стене крепости, по пустыне на экране.

— Гляди, Сухов сейчас с ним танцевать пойдет! — смеялся кто-то.

Старшина, дядька бывалый, ходил с флягой в руке, в которую собирал скорпионов для «наглядной агитации» — в банке со спиртом они потом стояли в ленинской комнате, пугая молодое пополнение.

Но были и другие.

Вараны.

Крупные, метра полтора, не меньше, иногда выползали к заставе. Их было слышно — они шуршали по песку тяжелым телом, как по стеклу наждаком. Варанов у нас уважали. Зверь серьезный: не ядовитый, но удар хвостом перебивает ногу овчарке, а челюсти сомкнет — не разожмешь. Один такой, которого прозвали Князем, имел привычку выползать к самому плацу в сумерках. Он не лез к людям, стоял на краю света от фонаря, как изваяние, и смотрел. Долго. Потом поворачивался и уходил обратно в пески, медленно, с достоинством.

И как-то раз, во время фильма, он все-таки вышел. Прямо к простыне. Мы замерли. Князь остановился, поднял голову, и на его морду, как раз на экран, упала тень от бегущего кадра. Он стоял, покачиваясь, будто тоже смотрел кино. А по простыне, прямо по его голове, ползла фаланга. Потом скорпион. Они не замечали друг друга, просто делали свое дело — жили в этом песке, жаре и вечере, который пах порохом, рекой и потом.

Никто не пошевелился. Даже старшина молчал.

Потом кадр сменился, фаланга уползла, и Князь развернулся. Ушел в темноту, в сторону реки, откуда снова донесся шакалий перекличка.

— Ну, — сказал старшина, — бывает и такое. Давай, Серега, крути вторую часть.

А мы сидели и думали о том, что эта пустыня, эти пески, вой шакалов, вараны, скорпионы на экране — это и есть наша жизнь. Чужая, дикая, непонятная, но наша. И когда через много лет кто-то из нас будет смотреть «Белое солнце» в городской квартире, ему непременно покажется, что по экрану телевизора ползет фаланга.

И он улыбнется.

И ничего не скажет.

Рассказ основан на воспоминаниях пограничников, служивших в Термезском погранотряде КСАПО в1965- 1970 годах

 P.S. В моём архиве хранится много рассказов и повестей, написанных в разные годы, — все они вошли в книги. Тема пограничной службы занимает в моём творчестве особое место.

Изменено вчера в 03:29 пользователем САЯН

[САЯН]

 У пограничников КСАПО есть поговорка: «Кушка, Термез, Мары — три дыры». Под «дырами» подразумеваются самые жаркие местечки...

[Gunescape]

2 часа назад, САЯН сказал:

 У пограничников КСАПО есть поговорка: «Кушка, Термез, Мары — три дыры». Под «дырами» подразумеваются самые жаркие местечки...

У нас немного другая: "Есть на свете три дыры - Кушка, Пришиб и Мегри. Бог собрал всю эту дрянь и создал Нахичевань!".

[Gunescape]

2 часа назад, САЯН сказал:

Один такой, которого прозвали Князем, имел привычку выползать к самому плацу в сумерках.

В Нахичевани пару раз выползал во время построения отряда, вышагивал вдоль строя: и смешно было, но и выражать открыто эмоции в строю запрещено. Терпели, но, казалось, всё равнение было на него. И в памяти остался марширующий варан!