САЯН

Ностальгия. Суровый, но своеобразно красивый Памир...

Командировка из Хорогского ПО в Термезский ПО 1968 год Верно. Вараны тоже бегали, и длинноухие ежики, а ползучих тварей - эфа, поползень, ящерицы "зям-зям" на острове Арал полно... Бывало просыпаешься а на стене вот она - на стене ящерица...

...и такое бывало. Граница...

первый "опус" в стихотворной форме))

Да-а... с возрастом( мне 80 годиков) время чувствуется по-особенному... ..."На этой нитке — меж водой и небом. А я — всего лишь узелок на ней, Но узелок, который видит небо".

Наше время редко кто идет в фотоателье, чаще на память фотографии загружают смартфоны, ноутбуки...

Время, запечатленное в строках. Время, запечатленное в строках: критика, история и краеведение Конец 70-х. Страна жила под ритмы пятилеток, лозунгов и веры в светлое будущее. Тогда я впервые взял в руки перо и написал свой первый материал для ведущей республиканской газеты. Помню, как трепетал, когда увидел свою фамилию в печати. Это было словно признание: твой голос важен, твои слова могут что-то изменить. Тогда я еще не знал, что стану свидетелем эпохи, которая навсегда изменит нашу страну, и что мои тексты будут не только о достижениях, но и о проблемах, о критике, о истории и краеведении. 70-е — 80-е: время надежд и первых острых материалов В те годы газета была для меня способом рассказать о жизни нашего региона. Я писал о тружениках села, которые в любую погоду выходили в поле, о строителях, возводивших новые дома. Но даже тогда, в эпоху строгой цензуры, я старался говорить правду. Мои материалы не всегда были удобны для власти. Я критиковал бюрократию, писал о недостатках в работе местных органов, о том, как решения сверху не учитывают реальные нужды людей. Помню, как после одной из таких публикаций меня вызвали в райком. Говорили, что я «подрываю авторитет партии». Но я знал, что моя задача — не восхвалять, а говорить правду. И люди это ценили. Ко мне подходили на улице, благодарили, говорили: «Спасибо, что поднимаете эти вопросы». Но больше всего я любил писать о истории и краеведении. Мои очерки о древних курганах, о традициях моего народа, о реке Кедровке и ее роли в жизни наших предков — это была моя отдушина. Я ездил по деревням, разговаривал со стариками, записывал их рассказы. Каждое такое путешествие было как открытие нового мира. 90-е: время перемен и откровенной критики С началом перестройки все изменилось. Цензура ослабла, и я смог писать еще смелее. Мои материалы стали острее, критичнее. Я писал о том, как реформы ударили по простым людям, как колхозы распадались, а заводы останавливались. Как люди, всю жизнь проработавшие на земле, теперь стояли на рынке, чтобы продать последнюю картошку. Но даже в это сложное время я не забывал о истории. Мои очерки о прошлом региона, о том, как наши предки жили в гармонии с природой, как берегли свои традиции, — это было напоминанием о том, что у нас есть корни, есть то, что делает нас сильнее. Помню, как однажды написал материал о том, как власти забыли о памятниках истории в нашей области. После этой публикации ко мне пришли из администрации, сказали, что я «подрываю имидж региона». Но я знал, что правда важнее. И через некоторое время начались работы по восстановлению тех памятников. Ностальгия по тем временам Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это было время испытаний, но и время надежд. Мы верили, что все трудности временные, что страна найдет новый путь. И хотя многое из того, о чем мы мечтали, так и не сбылось, я горжусь тем, что был частью этого времени. Мне хочется снова взять в руки перо, нет, теперь открыть ноутбук. Рассказать о том, как изменилась наш регион, как люди, несмотря на все трудности, продолжают жить, работать, растить детей. О том, как река Кедровка по-прежнему течет, как тайга шумит, как в деревнях еще теплится жизнь. Я хочу писать о людях. О тех, кто остался здесь, кто не сдался, кто продолжает верить, что завтра будет лучше. О стариках, которые помнят, как все начиналось, и о молодежи, которая строит новую жизнь. О службе на границе, в суровом но своеобразно красивом Гоном Бадахшане. Возвращение к перу. Иногда я сажусь за стол, открываю ноутбук, принтер вкладываю листы бумаги. Смотрю в окно, на знакомые улицы, и слова сами ложатся на бумагу. Но потом останавливаюсь. Может быть, потому, что боюсь, что мои слова уже никому не нужны. А может, потому, что слишком много воспоминаний, слишком много боли и радости, которые трудно выразить. Но я знаю, что однажды снова возьмусь снова напишу статью по проблемам волнующие меня. Потому что журналистика — это не просто профессия. Это способ говорить правду, способ сохранить память, способ быть услышанным. И пока я жив, я буду писать. О нашем регионе, о нашей Кедровке, о нашей жизни. Потому что это моя история. И я хочу, чтобы ее услышали. История и краеведение: моя любовь Особое место в моем творчестве всегда занимали рассказы и повести о истории и краеведении. Я писал о древних курганах, о том, как наши предки жили в гармонии с природой, о легендах, которые передавались из поколения в поколение. Эти материалы были для меня не просто работой, а способом сохранить память о нашем прошлом. Я мечтаю снова взяться за перо и написать новую повесть. О том, как Кедровка стала частью моей души, о том, как люди здесь жили, боролись, верили. О том, как история продолжается, несмотря на все трудности. И, может быть, однажды мои строки снова появятся на страницах газеты. Чтобы напомнить людям, что у нас есть прошлое, которое нужно беречь, и будущее, которое нужно строить.

Мне без малого восемьдесят. Цифра, которая сама по себе звучит как итог. Но внутри – не итог, а густой, крепкий настой из прожитых лет. Настоянный на пыли степных дорог, на соленом поту у станка, на чернилах и на тишине… на той самой, тревожной тишине, что пришла в степи и леса. Жизнь моя, оглядываясь назад, кажется, вместила несколько. Служба на границе – там учатся ценить покой . Потом – село, бескрайнее небо и отары овец. Я был чабаном, и в те ночи, под переливчатый хор сверчков, и посвист сусликов, казалось, что так будет всегда. Этот степной оркестр был фоном самой жизни. Но ум рвался к знаниям. Сельхозтехникум дал основу, а потом – «Саяны». Обувная фабрика. Пришел учеником, ушел контролером готовой продукции. Помню запах кожи и клея, стук машин, оценка сделанной вещи. И параллельно – еще одна наука, тонкая, ювелирная: мастер по ремонту часов. Приятно было возвращать к жизни маленькие механические вселенные, чувствуя биение их стальных сердец. Сердце же мое всегда тянулось к людям. Руководил национальной организацией, чтобы голос моих земляков был слышен. А потом захотелось, чтобы был слышен голос самой земли, ее истории. Так родились книги по краеведению, повести, рассказы. Я собирал память, как когда-то чабан собирал отару – бережно, чтобы не растерять. Конец 70-х. Страна жила под ритмы пятилеток, лозунгов и веры в светлое будущее. Тогда я впервые взял в руки перо и написал свой первый материал для ведущей республиканской газеты. Помню, как трепетал, когда увидел свою фамилию в печати. Это было словно признание: твой голос важен, твои слова могут что-то изменить. Тогда я еще не знал, что стану свидетелем эпохи, которая навсегда изменит нашу страну, и что мои тексты будут не только о достижениях, но и о проблемах, о критике, о истории и краеведении. 70-е — 80-е: время надежд и первых острых материалов В те годы газета была для меня способом рассказать о жизни нашего региона. Я писал о тружениках села, которые в любую погоду выходили в поле, о строителях, возводивших новые дома. Но даже тогда, в эпоху строгой цензуры, я старался говорить правду. Мои материалы не всегда были удобны для власти. Я критиковал бюрократию, писал о недостатках в работе местных органов, о том, как решения сверху не учитывают реальные нужды людей. Помню, как после одной из таких публикаций меня вызвали в райком. Говорили, что я «подрываю авторитет партии». Но я знал, что моя задача — не восхвалять, а говорить правду. И люди это ценили. Ко мне подходили на улице, благодарили, говорили: «Спасибо, что поднимаете эти вопросы». Но вот что парадокс: чем больше я записывал прошлого, тем острее чувствовал, как ускользает настоящее. Тревога росла тихо, но неумолимо. Я шел по знакомым с детства тропам и замечал: стало пусто. Глухо. Раньше возле села земля дышала. Из каждой норки – любопытная мордочка суслика, их пересвист был как азбука степи, вечный, деловитый разговор. Стражи просторов. Теперь их почти не видать. Степь притихла, будто затаилась перед бедой. А весна… О, весна была праздником! Тока тетеревиные – это же было настоящее чудо. Приходил на опушку до рассвета, замирал в скрадке. С первыми лучами начиналось: бормотание, чуфырканье, а потом – азартный танец косачей. Черные, с лирой хвоста, они выходили на арену и плясали, отбивая лапками дрожь земли, кружась в иссиня-черных бурях собственной страсти. Какофония звуков, неистовство жизни, торжествующей над зимним сном. Этот ритуал длился миллионы лет. А теперь… Теперь тишина. Тока опустели. Лишь изредка услышишь одинокого самца – и тот звук кажется потерянным, сиротливым. Вот о чем я думаю на восьмом десятке. Не только об умирающих деревнях, где гаснут окна. О гаснущей жизни вокруг них. О молчании, которое наступает после последнего посвиста суслика, после последнего танца косача. Будто Великий Дирижер убрал партии целых инструментов из симфонии степи. Но я записал их голоса. И в своих книгах, и в памяти. Я был чабаном, мастером, писателем, общественником. А теперь, наверное, стал летописцем уходящего мира. Чтобы это тревожное молчание, если оно окончательно воцарится, не было принято за изначальную тишину. Чтобы помнили: здесь когда-то свистели, пели и танцевали. Здесь кипела жизнь

Ну чё, земляки? Сижу вот на завалинке, грею старые кости. Солнышко-то нынче… оно не греет, оно палит. В октябре, мать вашу! Раньше в это время уже шубу доставали, а щас в майке сижу, мухи дохлые летают. Беда. Служил я, хлопцы, на границе. Давно, в шестидесятых. Там, в горах Памира. Застава была — "Н-ская" Красотища! Только красота та строгая была. . Бывало, выйдешь в наряд, ресницы инеем заиндевеет, а воздух — он звенит. Чистый. На сто верст слышно, где со скалы камушек свалился. Природа — она сильная была, настоящая. Мужик перед ей — ну пылинка. А щас? Гляжу я на сопку, только уж с крыльца своего. Компьютер в хате стоит, внуки приезжают, учат меня: «Деда, ты в интернет зайди». А на хрена он мне сдался? Я и так вижу, как мир-то поломался. Молодежь нынче пошла… мотики гоняют, в лапту или еще не играют. Вот на границе мы: подъем в шесть, зарядка, марш броски с полной выкладкой, стрельбы, наряды. Спина широкая, мозоль на руке. А щас? Сидят в этих ваших… айфонах. Спины кривые, глаза красные. Приезжают ко мне в деревню, племяши мои городские. Я им: «Пойдемте, грибы покажу, воздухом подышим». А они: «Деда, там комары». И нос в телефон уткнули. Сидят на лавке, друг с другом не разговаривают, а в телефонах этих лялякают. Смех один. Раньше, помню, в конце шестидесятых, мы с пацанами после армии гуляли. Гармонь, песни до утра, девки в платках. Слова друг другу говорили, в глаза глядели. А щас чё? «Скинь фотку», «лайкни». Словно люди ненастоящие стали. Как будто их подменили. Раньше, если ты границу охранял, ты был герой. Тебе девки улыбались, старики шапку ломали. А щас? «Ой, деда, ну ты служил, ну и чё?» Ничё. Сопли жуйте. И климат — это же беда. Раньше у нас было всё по расписанию, как в уставе. Зима — белая, до апреля. Лето — жаркое, но дожди вовремя. А щас? Зимой дождь идет, собака! В декабре! Я такой хреновины за восемьдесят лет не помню. Речка наша, Ключевая, раньше только к июню теплела. А щас в мае уже купаются. Ненормально это. Трава вон в октябре зеленая, яблони цвести собрались. Чует моё сердце — балует матушка-природа. Обиделась она на нас. Раньше мы с ней дружили: лес уважали, зверя не били просто так. А щас приедут эти… с города… накроют поляну, навтыкают бутылок, мусора навалят, а в тайгу ни ногой. Боятся. Старость — она не в спине, хлопцы, она в душе. Сижу я, гляжу на сопку. Говорят: «Деда, это умный телефон». А я ему говорю: «Умный, покажи мне, где тот снег, что в шестьдесят восьмом выпал? Где тот ветер, от которого щиплет глаза?» Молчит он. Бывало, старшина Мошков, царство ему небесное, говаривал: «Граница, Михей, это совесть. Ежели ты спишь, а граница не спит — ты мужик». Вот я и сейчас не сплю. Хоть и на пенсии. Сижу, смотрю. Вижу, как молодежь гуляет — в телефоны пялятся, а под ноги не глядят. Вижу, как река обмелела, где по грудь было. Вижу, как снег пошел… да какой это снег? Слезами зовется. Скажете, старый маразматик? Может и маразматик. Только вы, молодые, погодите. Вырастут ваши дети — они в очках этих виртуальных вообще ничего живого не увидят. А я видел. Видел, как солнце встает над Аргуном, и как туман над тайгой плывет, и как медведь уходит в кедрач, оглядываясь. Это вам ни в каком айфоне не покажут. Это в памяти хранить надо. А я храню. Пока живой.

В 1967 году на одной из пограничных застав (ПЗ) была задержана девушка-подросток. Ее доставили в Хорог, где с ней провели беседу сотрудники особого отдела. В ходе беседы выяснилось, что она происходит из семьи зажиточного афганца. Об этом свидетельствовала и ее одежда: национальное светло-розовое платье и яркий, похожий на шелковый, платок. В камере предварительного заключения мы создали для нее комфортные условия — почти весь световой день она находилась вне камеры. На память я подарил ей свой брелок, который она спрятала в глубокий карман платья. После завершения всех процедур ее передали родителям. В момент передачи нарушительницы пограничного режима я находился у комиссарского домика и флагштока с флагом СССР. На сопредельной стороне также развевался флаг, у которого стоял афганский военнослужащий.

От озера Зоркуль, сопредельная граница в приблизительно несколько сотен( приблиз. 200-300 м. Караван. верблюды, поводырь идущий впереди...В бинокль видели, что одежда у афганских яркая, чалма, и широкие брюки-шаровары...