Korjov

Да у меня часа два форум не открывался, а сайт - пожалуйста!

Я плохой или на форуме проблеммы?

ТАК! Офицеры и сержанты учебного пункта Термеза - летом 1987 года - быстренько вспоминаем - у кого он был? Приехал в самошитом костюме - в каптёрке у столовой шил лифчики и маскухи. И мне и после меня Дяде Коле Овчаренко! Как его звали-то.............

Нет - Костя у меня ж замполитом был сначала.Но пацана ты представил себе?Он как только в палатку ночью при приёмке вошол - я сразу обратил внимание - швея, блин-мотористка. Он и мне и Овчаренко маскухи шил. И Яцыне, помоему!

Тут с нашими рассказами хорошая вещь осенью может сложиться. Маленькие мои "Ярославна" - похоже "жена" журнала "Пограничник" взялась издать.

Голосуешь?

Кто был на учебном пункте летом 1997 года? Кто помнит как звали пацана - что шитьём занимался?

Модераторы и администраторы! А что у нас на главной странице в разделе РАССКАЗЫ народа не прибавляется?

Серёга - спасибо. Бывает и так?Ребята! Я там в чистом виде его выложил - только что закончил. в Конкурсных рассказах..

«Фантом»Что ж ты, дорогая, так разволновалась-то?Глазки ресницами-крылышками трепещут, на Него не глядя.Ручки, пальчиками наманикюреными, по столу да клавиатуре бегают-мельтешат. И голосок дрожит-переливается.Неужто такой простой вопрос в тупик поставил? Нет у меня к тебе ни мыслей, ни желаний других. Просто – надо мне Туда. Очень надо. Так что – поднимай всю свою туристическую братию и отправьте меня Туда.Офис этой фирмочки немаленькой растревожился – засуетился. Бестолково суетиться. Но массово. Эх – молодёжь! Если такие простые вопросы вас заставляют суетиться, то, что вы можете вообще серьёзного в этой жизни?!И не надо мне предлагать поездами-пересадками добираться. Не выдержу. Один раз уже ехал Туда.И обратно.* * *Поезд пришёл в темную ночь. Жаркую, чёрную, многозвёздную ночь.Как в июле на Кировоградчине родной бывают. Если б не знал, что ноябрь на дворе, не удивлялся бы.«Но что тогда здесь днём будет?»- подумал Он невольно.Сейчас, вспоминая, усмехался. Лучше б уж тогда помечтал, чтобы день, пусть и испепеляюще-жаркий, побыстрее начинался.Была длинная-длинная ночь. Решившая его судьбу не только на два года службы солдатской – но и на всю жизнь. Прожитую. Искаверканую. Выправленную с таким трудом. Ночь, из-за которой ночами в последние полтора десятилетия не спиться. И рука болит на луну. Хоть вой. Хоть плач. И плачет и воет. Порой. Ночной порой.А как Он мог армии избежать? Никак. Так же как и ПТУ. Ну, мог выбрать и другую «бурсу», конечно. И специальность – нормальную - мужскую.Но всю жизнь с матерью рядом. Стрекот её машинки швейной и днём и ночью в ушах. Она кроила – Он смотрел. Она смётывала – он, ещё мальцом, нитки в иголки вставлял – на запас ей.Она строчила и он научился. И когда выперли после восьмого класса – подал документу в ПТУ.Один на курсе парень. Один ШВЕЙ-МОТОРИСТ. Среди полусотни девок, как сыр, в масле катаясь, проучился. И копейку себе и мамке подрабатывал. Уж больно ножницы слушались да строчки ровно выходили. В ателье и успел проработать месяца три как повестка-сборный пункт-поезд-чёрная, жаркая ночь.Не первым был старлей усатый. Не первым, кто подколол его. За одёжку, в которой он в армию поехал. А что? Что плохого? Сам пошил – так удобнее. Да и выкинуть или «старикам» отдать не жалко. Дешевая Джинса (по 1 руб.35 коп. за метр брал). Только – «проехавшись» по поводу одёжки старлей задумался о чём-то на минутку – и подозвал Его к себе.-Сам шил?- Да.- Кроишь?- Да.- Учился где или сам?- И сам и учился.Старлей подозвал прапорщика. Прапорщик забрал все его документы пошептался с кадровиком и повёл его между палатками и сараями. В каптёрке маленькой – «три на семь» валялись кучи одежды и белья. И стоял «Зингер». Как родной! Точь в точь мамкина машинка! Как дома! С детства знакомая! Такая же блестящая от работы и так же пахнущая маслом и тряпичной пылью.И сел Он, по просьбе прапора, и прострочил пару полотенец вафельных, и выкроил пяток заготовок.Хмыкнул прапор. Велел вещи свои тут оставить. В казарму, к своим попутчикам Он вернулся уже «устроенным». «Блатным» в общем. Только не стрижен «под ноль» один и остался. За что и поплатился. К утру Он был обскубан. К утру Он уже знал сколько «очек» в этом длиннющем сарае, туалетом наречённом, и как там воняет. И руки горели от хлорки. А грудь от пуговицы. Никогда бы не подумал что так больно- когда человеку по пуговице бьют. Десяток раз.Ни завтрак не лез в горло, ни обед. А на ужин он уже и не пошёл. Прапор был его Богом. И избавил его от строя одинаково подстриженных. И объявил НОРМУ. Она была велика и неразумна. Но уж лучше кроить и шить тупо по прямой. Хоть всю ночь. Хоть прикорнув часок тут – в душной пыли. Чем быть ни за что, ни про что виноватым в казарме.А наладилось всё через день. Сержант придя в каптёрку вместо ругани и подзатыльников расстелил на полу маскхалат. Размеры с парашютами сопоставимы. - МогЁшь по мне ушить?- Сантиметр нужен.- Где ж я те его найду?- Ну ладно – одевай.- ТЕ! ОдевайТЕ – понял боец?!- да.- Не «да», а «так точно!»-понял боец?!- Так точно!Так точно он его и пошил. Точно по фигуре сержанта. Точно невесту обмеряя булавками да примётками. Точно на манекене примеряя лоскутки под карманы для того-сего.Три часа. Пот – градом. Улыбка радости у сержанта. Улыбка гордости у Него. - Классно получилось! – вздрогнули оба от голоса старлея. Оглядел он сержанта, повертел и дал пинка.А Ему сказал просто:- Молодец! Теперь тебе между полотенцами этим и заниматься.Вздохнув добавил – всю службу. Повернулся уходить, а Он возьми и спроси – А Вам товарищ старший лейтенант пошить такой?- Мне не к спеху. Завтра я к тебе пришлю офицеров и прапорщиков, кому в командировку скоро лететь. Им нужнее. А лифчик сможешь сварганить?Рассмеялся Он: –Да моя мать в основном лифчики и шила бабам необъятным.Ни тени улыбки у старлея. И глаза в глаза зелёные и похолодевшие:- Наш «лифчик» другой. И для другого нужен. Увидишь завтра, а теперь спать – быстро в казарму.Никто его больше не трогал. Никогда.Потому что он ШИЛ. Полотенца он просто строчил. А ШИЛ «лифчики» и «комки».И через неделю или две, после той ночи – к нему в каптёрку вошли трое. Пацанами их назвать было трудно. Глаза и губы обветренные злые не позволяли. Вошли, сказали большое спасибо за «лифчик» что Серому пошил. Мол, спас он его. И поставили на «Зингер» бутылку водки.Сам сержант приходил к нему месяца через три, когда разъезжались пацаны по заставам и мангруппам. Пожав руку, молча посидел. Посмотрел как Он кроит очередной маскхалат. Вздохнул и ушёл. Чего хотел – не понятно, как фамилия – не помню. Да, по-моему, так и была фамилия Непомнящий.Ещё через три месяца он шил платье. Для невесты. И сантиметр был, и рюшечки, и бисер, и ленточки. И невеста была красивая. И платье ей под-стать получилось. И на примерки она с отцом приходила. В клуб отряда, куда его из каптёрки его привозили. И радовался отец красоте такой. И улыбался.Никогда до этого, ни после не видел он на лице Начштаба такой радостной улыбки как в те дни.Через пол года ему сказали что «за речку» отправят.Как в награду.На денёк.Чтоб и границу пересёк и льготы на дембель получить мог.Он слышал уже, что ездили повара «приежки» офицерской, и повара санчасти, и водилы начштаба и командира. Ездили на комсомольское собрание. На ту сторону. В мангруппу. И льготы получили. А водила чей-то ещё и медаль. Согласился он с радостью – на дембеле надо ж что-то рассказывать будет. И написал рапорт о собственном желании.* * *Ну вот. Опять – разволновался, вспоминая! И рука опять ноет! Зараза! Надоело уже!Может и правда поможет то, о чём бабка сказала?Вернуться надо Ему на То место.Вот поэтому к вам, туристические фирмачи и пришёл. Поэтому и мучаетесь вы как бы туда отправить.А вернуться надо. Чтоб не болело больше. Очень надо!К бабке его пацаны привели ещё год назад.И встретился же случайно с ними. На День Пограничника. В Парке. Вечером. Шёл Он бутылки собирать. А что делать? Жрать охота! А они пьяненькие да весёленькие на встречу. И вдруг остановился один из них, в Его морду вглядываясь. И спросил не служил ли он в Термезе на учебке. И обнимались, на видок его внимания не обращая. Поначалу. Потом с расспросами полезли. Потом – на руку посмотрев потащили с собой – бутылки собранные другому бомжу отдав.И была сауна. Как баня, а не как филиал публичного дома. И была водка – как полагается – с закуской – а не – лишь бы нажраться и забыться.И был долгий разговор до рассвета.И был день магазинов и покупок. И была неделя молдавского евроремонта в его «убитой» комнатёнке- коммуналке.И был врач. И были примерки. И были девчонки в ателье – по началу его стеснявшиеся.И была первая зарплата. За то, что он пошил накроив. Сам. Снова. Не забыл, не пропил, оказывается.И была бабка, велевшая вернуться на То самое место где Это случилось, и найти То, что потерял и закопать То, что найдено будет.А место то Он помнит.Прямо за тоннелем, в горе пробитом. Километра полтора, за поворот и метров сорок вниз.Как вниз спуститься он уже знает, даже в клуб к верхолазам ходил, пару занятий потренировался, и снаряжение соответствующее прикупил. Благо сейчас и зарплату выдали и отпускные. Так что ж ты, дорогая, так разволновалась-то?Глазки ресницами-крылышками трепещут, на Него не глядя.Ручки, пальчиками наманикюреными, по столу да клавиатуре бегают-мельтешат. И голосок дрожит-переливается. Просто мне Туда надо добраться – простой ведь адрес – провинция Саланг, Афганистан. Там я дорогу сам знаю!* * *БТР полз медленно. На броне сидя видел Он даже пожухлые травинки на склонах обрывистых. Что вниз, что вверх – крутизна головокружащая.Трясло нещадно. Может, не так и страшно бы было – если б учебку как боец обычный прошёл.А так – просидел-прошил-прострочил-прокроил. Вот и трясись. Не от скорости, даже, железяки этой рычащей, а от внутреннего холодного страха.И что случилось толком не понял. И что звенит, что бьёт со всех сторон, что за грохот и дым понять не успел. И не понял.Только всё в один миг обрушилось. И БТР, на бок, на бок и в ущелье ссовывается, переворачивается. Камни с мест сшибая-обваливая, попутно огнём своим делясь.И звон. И грохот. И дым. И удары снизу и сбоку. И по руке левой удар. И по ушам как ватой забившимся. И мордой Его об землю. И в плечо от сапога соседнего. И ещё по морде – но уже ладошкой чьей-то. И автоматом своим себе же по ногам. Не держится в руках. Правая ещё жмёт на курок, а левая не держит цевьё.Не может держать.Нет её.Рука на месте. Кисти нет.Ошмётки какие-то.Красные.Как солнце сквозь копоть и дым пробиваться пытающееся.Тёмный дым. Всё закрывающий обволакивающий.Обволокло. Закрыло. Затянуло.Надолго затянуло. Госпиталь –дембель –инвалидность -водка.И боль.* * *Постоянная. На луну по ночам, нестерпимая. Боль в руке. В левой. В кисти тупая обволакивающая и ноющая боль. Кисти которой нет уже давно.Говорят «фантом боли» это называют.Вот про это бабка и сказала.Найди. Зарой-похорони.И всё пройдёт.Помнит Он где БТР в ущелье сползал.До камушка помнит.Так что – давайте!Старайтесь, туроперррррррррааааааааааторы, чёртовы!Продайте мне тур по маршруту.Провинция Саланг.Афганистан.

«Фантом»Что ж ты, дорогая, так разволновалась-то?Глазки ресницами-крылышками трепещут, на Него не глядя.Ручки, пальчиками наманикюреными, по столу да клавиатуре бегают-мельтешат. И голосок дрожит-переливается.Неужто такой простой вопрос в тупик поставил? Нет у меня к тебе ни мыслей, ни желаний других. Просто – надо мне Туда. Очень надо. Так что – поднимай всю свою туристическую братию и отправьте меня Туда.Офис этой фирмочки немаленькой растревожился – засуетился. Бестолково суетиться. Но массово. Эх – молодёжь! Если такие простые вопросы вас заставляют суетиться, то, что вы можете вообще серьёзного в этой жизни?!И не надо мне предлагать поездами-пересадками добираться. Не выдержу. Один раз уже ехал Туда.И обратно.Поезд пришёл в темную ночь. Жаркую, чёрную, многозвёздную ночь.Как в июле на Кировоградчине родной бывают. Если б не знал, что ноябрь на дворе, не удивлялся бы.«Но что тогда здесь днём будет?»- подумал Он невольно.Сейчас, вспоминая, усмехался. Лучше б уж тогда помечтал, чтобы день, пусть и испепеляюще-жаркий, побыстрее начинался.Была длинная-длинная ночь. Решившая его судьбу не только на два года службы солдатской – но и на всю жизнь. Прожитую. Искаверканую. Выправленную с таким трудом. Ночь, из-за которой ночами в последние полтора десятилетия не спиться. И рука болит на луну. Хоть вой. Хоть плач. И плачет и воет. Порой. Ночной порой.А как Он мог армии избежать? Никак. Так же как и ПТУ. Ну мог выбрать и другую «бурсу», конечно. И специальность – нормальную - мужскую.Но всю жизнь с матерью рядом. Строкот её машинки швейной и днём и ночью в ушах. Она кроила – Он смотрел. Она смётывала – он, ещё мальцом, нитки в иголки вставлял – на запас ей.Она строчила и он научился. И когда выперли после восьмого класса – подал документу в ПТУ.Один на курсе парень. Один ШВЕЙ-МОТОРИСТ. Среди полусотни девок, как сыр в масле катаясь, проучился. И копейку себе и мамке подрабатывал. Уж больно ножницы слушались да строчки ровно выходили. В ателье и успел проработать месяца три как повестка-сборный пункт-поезд-чёрная жаркая ночь.Не первым был старлей усатый. Не первым, кто подколол его. За одёжку, в которой он в армию поехал. А что? Что плохого? Сам пошил – так удобнее. Да и выкинуть или «старикам» отдать не жалко. Дешевая Джинса (по 1 руб.35 коп. за метр брал). Только – «проехавшись» по поводу одёжки старлей задумался о чём-то на минутку – и подозвал Его к себе.-Сам шил?- Да.- Кроишь?- Да.- Учился где или сам?- И сам и учился.Старлей подозвал прапорщика. Прапорщик забрал все его документы пошептался с кадровиком и повёл его между палатками и сараями. В каптёрке маленькой – «три на семь» валялись кучи одежды и белья. И стоял «Зингер». Как родной! Точь в точь мамкина машинка! Как дома! С детства знакомая! Такая же блестящая от работы и так же пахнущая маслом и тряпичной пылью.И сел Он, по просьбе прапора, и прострочил пару полотенец вафельных, и выкроил пяток заготовок.Хмыкнул прапор. Велел вещи свои тут оставить. В казарму, к своим попутчикам Он вернулся уже «устроенным». «Блатным» в общем. Только не стрижен «под ноль» один и остался. За что и поплатился. К утру Он был обскубан. К утру Он уже знал сколько «очек» в этом длиннющем сарае, туалетом наречённом, и как там воняет. И руки горели от хлорки. А грудь от пуговицы. Никогда бы не подумал что так больно- когда человеку по пуговице бьют. Десяток раз.Ни завтрак не лез в горло, ни обед. А на ужин он уже и не пошёл. Прапор был его Богом. И избавил его от строя одинаково подстриженных. И объявил НОРМУ. Она была велика и неразумна. Но уж лучше кроить и шить тупо по прямой. Хоть всю ночь. Хоть прикорнув часок тут – в душной пыли. Чем быть ни за что, ни про что виноватым в казарме.А наладилось всё через день. Сержант придя в каптёрку вместо ругани и подзатыльников расстелил на полу маскхалат. Размеры с парашютами сопоставимы. - МогЁшь по мне ушить?- Сантиметр нужен.- Где ж я те его найду?- Ну ладно – одевай.- ТЕ! ОдевайТЕ – понял боец?!- да.- Не «да», а «так точно!»-понял боец?!- Так точно!Так точно он его и пошил. Точно по фигуре сержанта. Точно невесту обмеряя булавками да примётками. Точно на манекене примеряя лоскутки под карманы для того-сего.Три часа. Пот – градом. Улыбка радости у сержанта. Улыбка гордости у Него. - Классно получилось! – вздрогнули оба от голоса старлея. Оглядел он сержанта, повертел и дал пинка.А Ему сказал просто:- Молодец! Теперь тебе между полотенцами этим и заниматься.Вздохнув добавил – всю службу. Повернулся уходить, а Он возьми и спроси – А Вам товарищ старший лейтенант пошить такой?- Мне не к спеху. Завтра я к тебе пришлю офицеров и прапорщиков, кому в командировку скоро лететь. Им нужнее. А лифчик сможешь сварганить?Рассмеялся Он: –Да моя мать в основном лифчики и шила бабам необъятным.Ни тени улыбки у старлея. И глаза в глаза зелёные и похолодевшие:- Наш «лифчик» другой. И для другого нужен. Увидишь завтра, а теперь спать – быстро в казарму.Никто его больше не трогал. Никогда.Потому что он ШИЛ. Полотенца он просто строчил. А ШИЛ «лифчики» и «комки».И через неделю или две, после той ночи – к нему в каптёрку вошли трое. Пацанами их назвать было трудно. Глаза и губы обветренные злые не позволяли. Вошли, сказали большое спасибо за «лифчик» что Серому пошил. Мол, спас он его. И поставили на «Зингер» бутылку водки.Сам сержант приходил к нему месяца через три, когда разъезжались пацаны по заставам и мангруппам. Пожав руку, молча посидел. Посмотрел как Он кроит очередной маскхалат. Вздохнул и ушёл. Чего хотел – не понятно, как фамилия – не помню. Да, по-моему, так и была фамилия Непомнящий.Ещё через три месяца он шил платье. Для невесты. И сантиметр был, и рюшечки, и бисер, и ленточки. И невеста была красивая. И платье ей под-стать получилось. И на примерки она с отцом приходила. В клуб отряда, куда его из каптёрки его привозили. И радовался отец красоте такой. И улыбался.Никогда до этого, ни после не видел он на лице Начштаба такой радостной улыбки как в те дни.Через пол года ему сказали что «за речку» отправят.Как в награду.На денёк.Чтоб и границу пересёк и льготы на дембель получить мог.Он слышал уже, что ездили повара «приежки» офицерской, и повара санчасти, и водилы начштаба и командира. Ездили на комсомольское собрание. На ту сторону. В мангруппу. И льготы получили. А водила чей-то ещё и медаль. Согласился он с радостью – на дембеле надо ж что-то рассказывать будет. И написал рапорт о собственном желании.* * *Ну вот. Опять – разволновался, вспоминая! И рука опять ноет! Зараза! Надоело уже!Может и правда поможет то, о чём бабка сказала?Вернуться надо Ему на То место.Вот поэтому к вам, туристические фирмачи и пришёл. Поэтому и мучаетесь вы как бы туда отправить.А вернуться надо. Чтоб не болело больше. Очень надо!К бабке его пацаны привели ещё год назад.И встретился же случайно с ними. На День Пограничника. В Парке. Вечером. Шёл Он бутылки собирать. А что делать? Жрать охота! А они пьяненькие да весёленькие на встречу. И вдруг остановился один из них, в Его морду вглядываясь. И спросил не служил ли он в Термезе на учебке. И обнимались, на видок его внимания не обращая. Поначалу. Потом с расспросами полезли. Потом – на руку посмотрев потащили с собой – бутылки собранные другому бомжу отдав.И была сауна. Как баня, а не как филиал публичного дома. И была водка – как полагается – с закуской – а не – лишь бы нажраться и забыться.И был долгий разговор до рассвета.И был день магазинов и покупок. И была неделя молдавского евроремонта в его «убитой» комнатёнке- коммуналке.И был врач. И были примерки. И были девчонки в ателье – по началу его стеснявшиеся.И была первая зарплата. За то, что он пошил накроив. Сам. Снова. Не забыл, не пропил, оказывается.И была бабка, велевшая вернуться на То самое место где Это случилось, и найти То, что потерял и закопать То, что найдено будет.А место то Он помнит.Прямо за тоннелем, в горе пробитом. Километра полтора, за поворот и метров сорок вниз.Как вниз спуститься он уже знает, даже в клуб к верхолазам ходил, пару занятий потренировался, и снаряжение соответствующее прикупил. Благо сейчас и зарплату выдали и отпускные. Так что ж ты, дорогая, так разволновалась-то?Глазки ресницами-крылышками трепещут, на Него не глядя.Ручки, пальчиками наманикюреными, по столу да клавиатуре бегают-мельтешат. И голосок дрожит-переливается. Просто мне Туда надо добраться – простой ведь адрес – провинция Саланг, Афганистан. Там я дорогу сам знаю!* * *БТР полз медленно. На броне сидя видел Он даже пожухлые травинки на склонах обрывистых. Что вниз, что вверх – крутизна головокружащая.Трясло нещадно. Может, не так и страшно бы было – если б учебку как боец обычный прошёл.А так – просидел-прошил-прострочил-прокроил. Вот и трясись. Не от скорости, даже, железяки этой рычащей, а от внутреннего холодного страха.И что случилось толком не понял. И что звенит, что бьёт со всех сторон, что за грохот и дым понять не успел. И не понял.Только всё в один миг обрушилось. И БТР, на бок, на бок и в ущелье ссовывается, переворачивается. Камни с мест сшибая-обваливая, попутно огнём своим делясь.И звон. И грохот. И дым. И удары снизу и сбоку. И по руке левой удар. И по ушам как ватой забившимся. И мордой Его об землю. И в плечо от сапога соседнего. И ещё по морде – но уже ладошкой чьей-то. И автоматом своим себе же по ногам. Не держится в руках. Правая ещё жмёт на курок, а левая не держит цевьё.Не может держать.Нет её.Рука на месте. Кисти нет.Ошмётки какие-то.Красные.Как солнце сквозь копоть и дым пробиваться пытающееся.Тёмный дым. Всё закрывающий обволакивающий.Обволокло. Закрыло. Затянуло.Надолго затянуло. Госпиталь –дембель –инвалидность -водка.И боль.* * *Постоянная. На луну по ночам, нестерпимая. Боль в руке. В левой. В кисти тупая обволакивающая и ноющая боль. Кисти которой нет уже давно.Говорят «фантом боли» это называют.Вот про это бабка и сказала.Найди. Зарой-похорони.И всё пройдёт.Помнит Он где БТР в ущелье сползал.До камушка помнит.Так что – давайте!Старайтесь, туроперррррррррааааааааааторы, чёртовы!Продайте мне тур по маршруту.Провинция Саланг.Афганистан.

ВО! Вовка - ПРЮЮЮЮЮвет!!!! Вчера тебя с Димой Бондяевым сидючи вспоминали! Только - телефон твой не набирается - позвони мне на мобилку - код Москвы и далее 970 27 06. Олег!

САША! Просто отлично!Тем паче фигура знакомая..........

Присоединяюсь к поздравлениям!

Присоединяюсь к добрым тёплым и нужным словам!Удачи и здороввввяяяя!

Мило то как!

Володя, а твои истории как - придут?

Спасибо!

В личные сообщения или по е мэйлу сбросте новые свои вещи!

Ведь не бывает запоздалых пРАЗдравлений?Присоединяюсь ко всем пожеланиям!!!

В грусть не сильно вас увожу?

"ОРИЕНТИР №..."Интересно, но, будучи древним, по возрасту своему, «старым пнём» он не был.Да и пнём, он стал, не так давно.По меркам его жизни – буквально недавно.По меркам человеческим так уже давно.А что мерки людские для него?Ещё родители тех, кто пилил его ствол, разделяя жизнь на «до» и «после», лазили по нему в детстве и целовались в его тени в юности. И зачали его убийц под его же сенью. И родители их родителей тоже. И могилы прадедов их видел он своими ветвями, до того как пнём стал. Когда был деревом.Помнил он многое. Очень многое вспоминалось. Особенно по ночам, особенно в лунные ночи.А в дождливые ночи вспоминалось больше грустное, под шлепки падающих на макушку капель-хулиганок.В жаркие дни вспоминалось чаще весёлое. И даже порой смешное. Особенно когда его нагретую солнышком макушку-лысину-срез кто-то как кресло использовал. Часто. Хороший широкий тёплый пень у пыльной дороги.Не дающий уже тени своей для привала как бывало.А бывало ведь. Бывало!Пыль дорожная оседала на молодёжь - побеги у его подножья, средь корневищ протиснувшихся.Народ, дорогой утомлённый, присаживался в его тени кряхтя, слезая с телег крестьянских, карет вельможных, а намного позже из тарахтяще - дымящих самоходных повозок.И нет бы просто – посидели в тенёчке, отдохнули, спины-попы распрямляя.Нет!Всё затеи какие-то придумывали.То просто закусить выпить располагались.То – буйно-весело кутили – пили – закусывали - нежились до самого темна.Не жалея ни времени, ни сил.Не страшась ни темени наступающей, ни воя волчьего.И уезжали.Клинками острыми его шкуру-кору по изранив. Верёвки-качели на ветвях оставив.Сухие веточки пообломав-спалив.Больно.Грустно.Неприятно.Использовали и забыли.Он не забыл.Многих помнил по лицам - голосам – делам.Многое прощал многим.Не мог простить только двух вещей.Когда неделю на него садились вОроны.Клевали то, что от плачущих – замолкших – дёргавшихся -успокоившихся людей осталось.Пока не снял остатки человек-одиночка.И остались на нём только верёвок обрезки.И память о когтях ворОньих. Острых, злых, кровавых когтях падальщиков.А второе не мог простить – визг плач и стон.Кусты рядом стоявшие, может что и видевшие, не проживали и малой толики жизни его. Но они видели. А он только слышал. И злился. И болел. И сочувствовал. И негодовал. И знал, что ничего поделать-то не может.Ну веточку- оторвать под ветром – уронить.Ну листвой там зашуметь – зашелестеть.Ну, стволом заскрипеть угрожающе.И всё.А плакали девочки страшно и звонко. И рыдали громко, в вой безысходный переходя.И болел он после такого.И желтел раньше времени.И листьями с землёй делился, намного раньше их сбрасывая.И долго не мог понять - ПОЧУМУ ОНИ ТАКИЕ?Двуногие– людьми себя называющие.И как они ТАКОЕ друг с другом творить могут.Но устал болеть и переживать.Лысеть и мёрзнуть безлиственный осенними холодными ночами дождливыми и вечерами морозными.Устал. Но всё так же сопереживал.И по другому поводу, сопереживая, радовался.Когда ветви его нижние ежегодно лентами цветными расцветали.В ночь, когда папоротник цвёл. Тогда и нравились ему люди. И любил он их. За удаль. За бесшабашность. За радость, которой они со всем МИРОМ, казалось, делились. И шелестел он им ласково.Убаюкивал листвой шуршащей.Не обижаясь, что на шалашики многие его ветки ломали.И радовался, когда катящие мимо праздничные повозки пылью тормозя останавливались под ним.И не то, что бы радовался слезам невестиным - девичьим.А приятно было, что, за него прячась, девица - замужница, свою радость слезой горькой ему изливает. И подружкины слова добрые – нежные – успокаивающие, часто слышал. И сам их повторить готов бы.Да нет в нём слов человеческих.И утешить мог он только шумом своим. От души его, древесной, поднимавшимся. От самых корней, до самой верхней веточки.Менялись люди.Сменялись годы.Он оставался сам собой.Да - больше.Да – крепче.Да – гуще становился с годами. И всё необхватней.И страшиться людей начал, со временем.После того, как и под ним и над верхушкой его, железки громыхающие проезжали – пролетали.После того как пчёлы горячее – огненные в ствол его впивались – в людей не попадая.И шипели соком. И жгли ненавистью.А люди прятались под ним. В тени его ветвей.От пчел жалящих, с небес, из птиц железных пущенных.И были те люди слабы.И были те люди в бинтах кровавых.И последней надеждой своей к шкуре-коре прижавшись, говорили люди слова ласковые - умоляющие.И знал он, по слухам, ветром носимым, что горе у людей страшное. Что имя ему Война. Что в горе этом люди друг друга истребляют.И нашелестела ему трава – одногодка-малолетка.Что дали ему люди имя.Странное.Непонятное.«Ориентир номер…»И долго думал он ночами, что это за слово. И кому – чему - в чём он ориентиром является.И долго додуматься не мог.А вокруг порой прыгала земля грязно - огненно - каменными фонтанами.Плакал он слезами - соками своими, из сломанных, посечённых ветвей.И дёргался. Дёргался корнями уцелевшими, когда корни его мелкие рубили, рвали, резали, кромсали. Большими и малыми лопатами сапёрными.Могильные ямы-пустоши воздвигая, копая, маскируя. Холмики погребальные, чаще беЗЫмянные, возвышая.И по весне наступившей не только слёзы талые – снежные впитывал он из земли.Впитывал тёплую влагу. Влагу, в которой ещё капли красные, на его кровь не похожие, но силы такой же бывшие, плакали. О двуногих плакали, ранее в себе носивших.И когда почки-хохотушки на нём раскрывались – знал – малая часть их жизни, через него двуногими им, почкам, листьям будущим, переданная.И гогда хлопали, шелестели, шуршали они листьями, казалось ему. Что двуногие, год света белого не видевшие – ему спасибо говорят, что хоть через него небо солнечное повидали, ветерок почувствовали.И грустно ему было и радостно.От пользы своей.Что он хоть как то – двуногим, ЛЮДЯМ, помочь может.И плакал он соком обломанных ветвей не тому, чтобольно, а тому, что грустно.И долго, и много колец добавил в ствол свой, пока остатки двуногих влагой кровить перестали.Тоской желтел он к осени.Ковром красно-желтым укрывая землю.Траву.Холмики безымянные, глазу уж неразличимые.И в стужу зимнюю, ветвями дрожа, думал о солнце. Тепле. О том, что согреется он.Но ранней весной появились. Губители. Так он по -началу их назвал.И резали ствол его. Больно. Долго. Нудно.И тупил он их пилы, всеми силами.Но от топоров спасенья не было.И злился, по началу.И сопротивлялся.Но сдался. Не ослаб – нет!Ветки молодые, кусты да берёзки весть ему принесли.От самого поселения двуногих.Что его решили спилить не забавы раде.Что ствол его могучий, многократно пилами истерзанный станнит последним пристанищем.И не стал он противиться.И рухнул. Со стоном.Со скрипом.С грохотом и вздохом.И корням велел не сопротивляться.Тем молодым корням, что над безвестными, стёршимися холмиками протянулись намного позже.И знал он – напилили из него дощечек узких, гвоздями их по истыкав соорудили последние пристанище. Тем, кого в - торопях под ним закапывали.Тем, кого от огненных пчёл он прикрыть не успел.Тех, кто влагой кровавой с ним поделился.И сказали ему, что был праздник большой. И что дети его- досочками ставшие были украшены цветами.И что все они в землю легли, двуногих покоя, навеки.И вздохнул он.И простил всех.И сейчас, у дороги стоя, много раз слышал, видел, чувствовал, как на срезе его расстилают скатерти.И пьют. И закусывают.И говорят.Но, как в давней юности, слышит он порой слово странное.Непонятное.«Ориентир»Только сейчас, всё больше говорят: « – Вот этот пень и будет наш ориентир на следующий год!»И согласен он быть ориентиром.Кем бы он до этого не был. Дубом, ясенем, клёном, тополем.Лишь бы двуногим польза была.Лишь бы помнили.Обо всех.Всех ушедших.От кого польза осталась.За что и помнят.Смоленская область.Или Брянская.Полесье.Или Волынь.Дон.Или Кубань.Какая разница!Пень – то там и стоит. У братских могил. Навсегда.

Петрович. продолжения то хватает - мне в пути находясь печатать и отправлять проблематично. После выходных выложу часть 2 и окончание......