Здесь кипела жизнь.

[САЯН]

Мне без малого восемьдесят. Цифра, которая сама по себе звучит как итог. Но внутри – не итог, а густой, крепкий настой из прожитых лет. Настоянный на пыли степных дорог, на соленом поту у станка, на чернилах и на тишине… на той самой, тревожной тишине, что пришла в степи и леса.
Жизнь моя, оглядываясь назад, кажется, вместила несколько. Служба на границе – там учатся ценить покой . Потом – село, бескрайнее небо и отары овец. Я был чабаном, и в те ночи, под переливчатый хор сверчков, и посвист сусликов, казалось, что так будет всегда. Этот степной оркестр был фоном самой жизни.
Но ум рвался к знаниям. Сельхозтехникум дал основу, а потом – «Саяны». Обувная фабрика. Пришел учеником, ушел контролером готовой продукции. Помню запах кожи и клея, стук машин, оценка сделанной вещи. И параллельно – еще одна наука, тонкая, ювелирная: мастер по ремонту часов. Приятно было возвращать к жизни маленькие механические вселенные, чувствуя биение их стальных сердец.
Сердце же мое всегда тянулось к людям. Руководил национальной организацией, чтобы голос моих земляков был слышен. А потом захотелось, чтобы был слышен голос самой земли, ее истории. Так родились книги по краеведению, повести, рассказы. Я собирал память, как когда-то чабан собирал отару – бережно, чтобы не растерять.
Конец 70-х. Страна жила под ритмы пятилеток, лозунгов и веры в светлое будущее. Тогда я впервые взял в руки перо и написал свой первый материал для ведущей республиканской газеты. Помню, как трепетал, когда увидел свою фамилию в печати. Это было словно признание: твой голос важен, твои слова могут что-то изменить. Тогда я еще не знал, что стану свидетелем эпохи, которая навсегда изменит нашу страну, и что мои тексты будут не только о достижениях, но и о проблемах, о критике, о истории и краеведении.
70-е — 80-е: время надежд и первых острых материалов
В те годы газета была для меня способом рассказать о жизни нашего региона. Я писал о тружениках села, которые в любую погоду выходили в поле, о строителях, возводивших новые дома. Но даже тогда, в эпоху строгой цензуры, я старался говорить правду. Мои материалы не всегда были удобны для власти. Я критиковал бюрократию, писал о недостатках в работе местных органов, о том, как решения сверху не учитывают реальные нужды людей.
Помню, как после одной из таких публикаций меня вызвали в райком. Говорили, что я «подрываю авторитет партии». Но я знал, что моя задача — не восхвалять, а говорить правду. И люди это ценили. Ко мне подходили на улице, благодарили, говорили: «Спасибо, что поднимаете эти вопросы».
Но вот что парадокс: чем больше я записывал прошлого, тем острее чувствовал, как ускользает настоящее. Тревога росла тихо, но неумолимо. Я шел по знакомым с детства тропам и замечал: стало пусто. Глухо.
Раньше возле села земля дышала. Из каждой норки – любопытная мордочка суслика, их пересвист был как азбука степи, вечный, деловитый разговор. Стражи просторов. Теперь их почти не видать. Степь притихла, будто затаилась перед бедой.
А весна… О, весна была праздником! Тока тетеревиные – это же было настоящее чудо. Приходил на опушку до рассвета, замирал в скрадке. С первыми лучами начиналось: бормотание, чуфырканье, а потом – азартный танец косачей. Черные, с лирой хвоста, они выходили на арену и плясали, отбивая лапками дрожь земли, кружась в иссиня-черных бурях собственной страсти. Какофония звуков, неистовство жизни, торжествующей над зимним сном. Этот ритуал длился миллионы лет. А теперь… Теперь тишина. Тока опустели. Лишь изредка услышишь одинокого самца – и тот звук кажется потерянным, сиротливым.
Вот о чем я думаю на восьмом десятке. Не только об умирающих деревнях, где гаснут окна. О гаснущей жизни вокруг них. О молчании, которое наступает после последнего посвиста суслика, после последнего танца косача. Будто Великий Дирижер убрал партии целых инструментов из симфонии степи.
Но я записал их голоса. И в своих книгах, и в памяти. Я был чабаном, мастером, писателем, общественником. А теперь, наверное, стал летописцем уходящего мира. Чтобы это тревожное молчание, если оно окончательно воцарится, не было принято за изначальную тишину. Чтобы помнили: здесь когда-то свистели, пели и танцевали. Здесь кипела жизнь