Дедовы универсалы.

[САЯН]

ДЕДОВЫ УНИВЕРСАЛЫ.
Рассказ.
Сижу я на завалинке, грею старые кости. Весна нонче справная — солнце печет, аж в глазах рябит, воробьи галдят, как оглашенные, и даже Дозорка, пёс шелудивый, и тот разлегся на солнцепеке и блаженствует, язык набок свесил.
А я сижу и думаю. Думается мне, старику, хорошо думается — не спеша, с перекурами. Жизнь-то она, она знаешь какая? Она как полено сухое: пока не тронешь — лежит смирно, а как начнешь ворошить — и головешки летят, и искры, и пепел этот проклятущий в глаза лезет.
Вспомнил вот давеча, как мы в пятьдесят седьмом корову покупали. Зорьку. Красавица была корова — глаз не оторвать: вымя — во, молоко — жирнючее, характер — стерва еще та. Бывало, идешь доить, а она на тебя зыркнет — и ну хвостом по морде хлестать. А мы ее с матерью, царство ей небесное, любили. Потому что кормилица. Она нам и детей подняла, и крышу перекрыть помогла, и на похороны матери тогда собрали — все с молока.
А нонешние? Они молоко в пакетах покупают. В пакетах. И не знают, что у молока запах другой должен быть — не картонный, а... ну, жизнью пахнуть должно. Сеном, коровой, потом хозяйским. А они пакет открыли, выпили — и дальше побежали. Бегут всё. Я вот смотрю на нашу улицу — одни машины, пыль столбом. Раньше, бывало, идешь по деревне — здороваешься с каждым. С Петровичем — здрасьте, с Федоровной — здрасьте, с Митькой-дурачком — и тому здрасьте. А теперь: вжик — и нет никого. Только таратайки ихние сверкают.
Внук мой, Петька, приезжал намедни. На машине, конечно. Машина — во! Блестит, как зеркало, в ней кнопок больше, чем у меня в жизни радостей было. Он мне: «Деда, садись, прокачу с ветерком». Я сел. А оно не едет, оно... думает. Я ему: «Ты чего газ-то не давишь?» А он: «Деда, это электромобиль, он тихий». Тихий, понимаешь? Чтобы машина была тихая — это ж надо до такого додуматься! Раньше, бывало, как дашь газу — вся деревня знает, что я поехал. А тут — ш-ш-ш, как змея подколодная. Страшно стало. Я и говорю: «Высади-ка ты меня, Петя. Я уж лучше пешком, по-стариковски. Зато слышно, где я иду».
Он обиделся, конечно. Молодые — они обидчивые. Им скажешь слово поперек — они уже в бутылку лезут. А мы раньше... Эх, раньше!
Вспомнил я, как мы с Васькой в шестьдесят первом самогон гнали. Васька — мужик был голова, но с причудами. Он этот самогон настаивал на чем попало: то на кедровых орешках, то на зверобое, то один раз на картошке— думал, хреновина получится. Получилась, блин, такая хреновина, что мы потом три дня икали на двоих. А весело было! Сидели у него в бане, свечку воткнули, чтоб участковый не засек, и рассуждали о жизни. Васька тогда выдал фразу, которую я на всю жизнь запомнил: «Жизнь, Степан, она как самогон: чем дольше стоишь, тем крепче становится. Только потом, сука, голова болит».
Мудрый был мужик.
А теперь что? Теперь вон, в сельмаге спиртное — глаза разбегаются. Виски, джины, ромы эти... Я попробовал как-то у Петьки этот самый... виски. Налил, понюхал — вроде не пахнет. Выпил — и не понял. Вода водой, только жжётся. А Васькин самогон — он же песню пел! Ты его выпьешь — и сразу понятно: живешь, дурак, радуйся. А это... тьфу, одно название.
Сижу я, значит, на завалинке, курю «Беломор». Мой котяра рядышком. Соседка, Нюрка-почтальонша, мимо бежит. Вся в делах, в заботах, в телефоне своем копается.
— Дядь Степан, — кричит, — а вы чего не в «Одноклассниках»? Зарегистрировались бы, общались!
— Нюр, — говорю, — я и на завалинке неплохо общаюсь. Вон, с Дозоркой поговорил, кота от головы до хвоста глажу, с курицей поругался, тебе вот «здрасьте» сказал. А ты в своих «классниках» с кем? С картинками, что ли?
— Там, дядь Степан, друзья! Виртуальные!
— Нюр, — говорю, — друг он тогда друг, когда за ним в магазин сходить можно или когда он тебе взаймы до получки даст. А который в телефоне сидит — он, может, и не человек вовсе, а так, чудик один.
Она руками махнула и дальше побежала. А я подумал: вот ведь время настало — все друг от друга бегут. Раньше, бывало, соберемся вечером — кто с гармошкой, кто с балалайкой, кто просто так, языками почесать. А теперь? Сидят по домам, в этырнетики свои смотрят. Им уже и поговорить не о чем — они всё друг другу в телефонах понаписали.
Вспомнил я тут намедни, как мы с покойной моей Полиной познакомились. На танцах, в клубе. Я тогда, помню, кудрявый был, в кепке, с гармошкой. Подошел к ней, а она с подружками стоит, хихикает. Я говорю: «Девушка, а можно вас пригласить?» А она: «А вы что, умеете?» Я растерялся даже. А потом как дал «Цыганочку»! Ползала плясало. И Полина моя плясала. А потом мы с ней за клубом сидели, звезды считали. И ни одного телефона у нас не было, только звезды. И как-то хватало.
А теперь? Теперь молодежь, говорят, знакомится через эти... этерниты. Тыкают пальцем в экран: этот симпатичный — налево, этот не очень — направо. Как семечки перебирают. А где душа? Где, спрашивается, душа, чтоб защемило? Где чтоб сердце — бух-бух-бух, и язык не ворочается? Нету. Всё заменили. И любовь заменили, и дружбу, и самогон... Виски мне, понимаешь, налили...
Петька мой, внук, опять звонил. Телефон у него — только в глаз не вставлен. В ухе — наушник, в руке — тылдычка. «Дед, — говорит, — ты бы хоть в город приехал, посмотрел, как люди живут. У нас тут коворкинг открылся, стартапы, инвестиции...» Я послушал, послушал и спрашиваю:
— Петь, а ты по-русски можешь? Я ни хрена не понял. Какой коверкинг? У нас баба Нюра половики ткет — это коверкинг, что ли?
— Деда, ты отстал от жизни! — обиделся он.
— Петь, — говорю, — я не отстал. Я наоборот — я на месте стою. Это жизнь от меня уехала. И так быстро, что у нее колеса дымятся.
Он замолчал, потом говори
— Ладно, деда, я к тебе на выходные приеду. Шашлык пожарим.
— Приезжай, — говорю. — Только шашлык ты будешь делать сам. Потому что я свои шашлыки на березовых углях делал, а ты, поди, жидкость какую-то для розжига привезешь. От нее мясо воняет, как от твоей машины — химией.
Он засмеялся. И ладно.
А я сижу на завалинке, курю «Беломор», смотрю на облака. Кот рядом мурчит. Раньше облака были... другие, что ли? Пожирнее. Или, может, это у меня зрение уже не то? Внук говорит: очки купи, в оптике, там выбор огромный. А я ему: зачем мне очки, Петя, если я и так всё вижу? Вижу, как Дозорка за кошкой гоняется, вижу, как у Нюрки юбка на боку висит, вижу, как на моем огороде сорняк прет — сил нет. Остальное мне и не надо видеть. Остальное я и так знаю.
Знаю, что жизнь — она как река: то быстро течет, то медленно, а все равно в одно место приплывешь. Только пока плывешь — надо успевать радоваться. Солнышку радоваться, внукам, даже Дозорке этому шелудивому, котяре. Потому что время — оно, знаешь, такое: сначала бежит, а потом останавливается. И когда оно останавливается — уже поздно бежать. Надо сидеть и вспоминать. Или курить.
Докурил я «Беломор», затушил о край завалинки. Вставать лень. Солнце еще высоко, Нюрка-почтальонша уже обратно пробежала, махнула мне рукой, Петька обещал приехать.
Жизнь, она, может, и чокнулась совсем с этим новым временем, а все равно — жить надо. И улыбаться. Даже если улыбаться нечему.
Вон, Дозорка подошел, ткнулся носом в колено. Просит, наверное, сала. А нету сала, Дозорка. Всё Валерка-алкаш спер. Но ты не горюй. Весна, брат. Весной даже щепка на щепку лезет, а уж мы с тобой, старые пни, как-нибудь перезимуем...до следующей весны.
вч 2022.  1965-68 гг службы.

Изменено 23 марта пользователем САЯН

[Лексаныч]

Душевно. Зацепило. Особо про корову, вспомнились годы в летние поры в деревне у тётушки и бабушки. Однако мои годы службы 1982-1985. 

[САЯН]

Спасибо!