Author

КСТАТИ, О ПТИЧКАХ Птицы. Скворцы, то есть. Говорят: тот не моряк, кому баклан на грудь не насрал, но, честное слово, даже сотня бакланов, действуя вместе, не может навредить так, как это делают севастопольские скворцы. Эти пернатые гады жрут даже то, что стало поперек вечно голодного матросского горла, а потом забираются повыше и оттуда... А чего им, птицам-то? Антенна наша, “Фрегат”, очень по вкусу им пришлась. “Фрегат” - это вам не устаревшая “плетенка” - это новейшая “решетка”. Точнее две решетки, соединенные под углом. Влезет между перекладинами наглая птичка, сядет - голова внутри, хвост снаружи, а из-под хвоста такое сыплется... сказать неудобно. Ляпнет оно с высоты пятнадцати метров на покрашенную не далее как вчера палубу - только брызги во все стороны. Летят. Берешь потом ветошонку, макаешь в соляру, да не в соляру, сапожина, а в топливо, и трешь, матерясь. Потому как, если закрашивать, то сурика не напасешься. Стоит отметить еще, что в “плетенке” птичку видно; флотские тем и развлекаются, что мастерят рогатки, а потом пуляют... гайками в основном. Даст такой “снайпер” навскидку по антенне со звоном и - только крылья захлопали - полетели птички. Гадить... в другое место. А на нашем “корвете” все самое современное. Антенны тоже. И мерзкую птичку замечаешь не раньше, чем она на тебя... капнет. Хочется после этого не рогатку мастерить, а медленно и торжественно откручивать скворчиную голову. Это как минимум. Как максимум - объявить китайский геноцид. И извести подлое племя под самый корень. - Надо, - торжественно сказал Ганитулин. - Надо поймать пару штук, скрутить им головы и повесить на “Фрегате”. - Вверх ногами, - закончил я. С неприкрытым сарказмом. - Да-а! - просветлел лицом Ганитулин. До него сарказм не дошел. Ганитулин у нас занимает высокую должность командира отделения. Нашего отделения, сигнального. И даже командует. Димой, младшеньким, которому повезло к нам попасть по замене - сразу из Анапы, а потому веселое Керченское время его миновало. Мы, то есть все остальные сигнальщики - Быстов, Ряузов и я - Ганитулину не подчиняемся. Причем демонстративно. Он, конечно, злится, но, что с дурака взять? Кстати, быть может именно поэтому (я имею в виду не то, что Ганитулин дурак, а то, что мы ему не подчиняемся) мы до сих пор никуда не въехали. А ведь очень даже могли бы: твердой рукой... к тихой гавани... “Абзац, море кончилось!”. Зато сигнальное отделение вызывает у “быка” - это командир боевой части, связист, несварение желудка, у командира корабля - геморрой, даже у вечно невозмутимого старпома - зубную боль. А мы втроем и Дима, для ровного счета, вполне можем гордиться тем, что начальство нас не забывает. Ну вот, теперь вы имеете некоторое представление о Ганитулине и об идеях, которые его посещают время от времени. Да, чуть не забыл, скворцов-то ловить он предоставил нам. Тоже мне, Дроздовых нашел. Но идея, хоть она и пришла в Ганитулину голову, была верной. Ее опробовал еще сам Робинзон Крузо, если Дэфо нам не соврал. - Нет, - уверенно сказал Ряузов на совете. Ряузов всегда говорит уверенно, потому что всегда уверен. В том, что лучше всех все знает. Эта уверенность буквально распирает его изнутри, а иногда даже лезет из ушей. - Скворцы тут не живут. Мы, то есть я и Быстов, сразу ему и поверили. Ряузов до службы успел окончить сельскохозяйственный техникум, а значит, к природе и к птицам, в том числе был много ближе. Чем мы с Быстовым. - Они сюда прилетают только днем, - продолжал Ряузов, а мы снова верили, потому как лазить по мачтам среди ночи никому из нас в голову до сих пор как-то не пришло. - А ночью они улетают. В гнезда. - Его палец указал на берег, где, видимо и находилось жилье этих негодяев. Мы с Быстовым повернули головы вслед за пальцем. “Если, ты, Ряузов, сейчас предложишь “добить врага в его логове”, то есть ловить скворцов на берегу, то... знаешь ли... почему бы тебе с Ганитулиным не подружиться?”. Нет, дружить с Ганитулиным Ряузов вовсе не собирался. Он просто хотел сказать, что ловить скворцов надо исключительно днем. И мы начали ловить днем. Делалось это просто до примитивности. И весело. Как только глупая птица опускалась ниже безопасного “Фрегата”, ней тут же начинали подкрадываться три “кота” третьего года службы с сачками, сооруженными из подручных материалов, которыми обычно оказывались детали одежды. Сидит на палубе ничего не подозревающий скворец, гадит безмятежно. А тут ему на голову военно-морские штаны . И ли чего-нибудь похуже. Ага, щас! Как же, будет он этакой подлости дожидаться. И снова в засаде, и снова крадемся... Мы охотились и даже не подозревали, что за всеми нашими перемещениями, вот уже полчаса, наблюдает командир. Наблюдает и никак понять не может чем это, столь увлекательным, занимаются сигнальщики. - Ну вот, - сообщил он, как будто самому Господу Богу, - дожили. Они уже скворцов ловят. - На лице его при этом было столь страдальческое выражение, как будто и не геморрой у него в одном месте, а сигнальщики, все трое. Не знаю как Бог, но мы втроем его услышали. И повернулись. Несостоявшаяся жертва скрылась в направлении берега. Ее проводили тоскливыми взглядами. “И этот ушел”. На лицо командира вернулось обычное выражение - это как вроде бы он глотнул касторки и весь находится в тревожном ожидании. “Вот-вот, сейчас... начнется”. - Так, товарищ командир, ...птицы... сволочи... гадят... на весь мостик, - возмущенно и перебивая друг друга, доложили мы ситуацию. Командир открыл рот, видимо, собираясь сказать, что-то очень важное, но, вместо этого только пожевал губами. Потом посмотрел на нас взглядом удава, которого неожиданно начал заглатывать кролик и ушел. Понес свое страдание кому-то другому. Козел, вы, товарищ капитан второго ранга. Все желание нам отбили своим появлением. - Хрен их поймаешь, - подвел Быстов итог охоте. Ряузов хмуро согласился. - Пошли, - сказал я. И мы пошли. Первый раунд остался за скворцами. Но с чего вы взяли, что мы сдались? Не сдались мы, а всего лишь отступили. - Нет, - сказал запыхавшийся Быстов, вбежав в кубрик. - Никуда они на ночь не улетают. И сейчас свистят. После неудачной охоты прошло несколько дней посвященных расслабленному созерцанию спокойной воды Севастопольской бухты и размышлениям о подлости птичьей души. Ничего нового как-то не придумывалось, а пернатые злодеи вредили по-прежнему. И тут Быстов... с новостью... после захода солнца... - Ну так что? Пошли? Теплая южная ночь мягко приняла в свои объятья три, разгоряченных азартом, матросских тела... - так, кажется, пишут в романах? Ночь, в самом деле, была теплой, чуть влажной. Ветер со стороны Турции пах солью и гниющими водорослями. В черной и застывшей как стекло воде бухты отражались разноцветные огни. Сонная тишина изредка нарушалась расплывчатыми и приглушенными звуками; дальние гудки, неторопливое пыхтенье катеров портовой службы, чей-то крик из динамика разносит услужливое эхо, отражаясь от воды и причальных стенок. Чуть слышно шлепает мелкая рябь о борта и, если замереть, вобрать в себя эти ночные звуки, кажется, что вот сейчас, в эту самую минуту, услышишь как дышат корабли... - Ну чего ты встал? Ряузов настолько уверен в себе, что начисто лишен даже зачатков романтизма. Друг за другом, почти неслышно, мы преодолели три вертикальных трапа, осторожно отжали лючок антенной площадки... Все. Выше нас только звезды. И скворцы, гады. И “Фрегат”. Вот он - толстенная фигурная тумба, с косо укрепленными решетками. Мы молчали, замерев в ожидании. Скворцы тоже. - Ну, - чуть слышно выдохнул Быстов и полез по скоб-трапу на “Фрегат”. То, что он сейчас делал, запрещалось всеми корабельными правилами, но правила, как известно, для того и существуют, чтобы их кто-нибудь нарушал. В данном случае - Эдька Быстов. Трап кончился. Быстов перелез на “решетку” и ловко поднимался все выше, время от времени просовывая сквозь нее руку и ощупывая. Вероятно в поисках врага. За все время его поисков только один полоумный скворец выпорхнул, возмущенно свистнув, и растворился в звездной черноте. - Пусто, - резюмировал Быстов. Мы с Ряузовым пожали плечами “Бывает”. Движение в бухте затихло. На северной стороне, в высотных домах медленно гасли огни. Запахи летней ночи, словно дождавшись именно этого момента, хлынули со всей южной мощью прямо в морскую душу... По-моему даже Ряузов почувствовал. На шкафуте, звякнув, открылся камбузный люк. - А не выпить ли нам чаю? - задумчиво произнес Вовка Ряузов, вдохнув поглубже. “А почему бы и не выпить?”. Ряузов, конечно, личность приземленная, но идея весьма недурна. Тем более, что мы никогда не против выпить. Пусть даже и чаю. Теплая южная ночь, со всем звездным светом, ласковым шепотом волн и, ох, ты, Господи, запахами, куда лучше воспринимается под крепкий чай с чем-нибудь домашним и неторопливую беседу. О чем? Да ни о чем. Просто беседа. Мы сидели прямо на палубе третьего мостика, опершись спинами о нагревшуюся за день надстройку и прихлебывая душистое питье, смотрели на звезды. Было хорошо. И мысли наши, влекомые соленым ветром, устремлялись прямо к звездам. Казалось еще чуть-чуть и самую близкую нам Проксиму Центавра можно будет просто достать руками... Нирвану разбило быстрое буханье матросских ботинок. Еще несколько мгновений, за которые никто из нас не успел вернуться на Землю, и над палубой третьего мостика показалась голова. - Тю-ю, - сказала “голова”. - А говорят, что они скворцов ловят... Да пропади они пропадом, скворцы!

НАПУГАЙ ТОВАРИЩА На флоте принято пугать друг друга. Напугал - пол дела сделал. А. Покровский Ночные вахты в тропиках - вещь, несомненно, необходимая. Но скучна-а-я. В песне правильно поется: только небо да море вокруг. Больше ничего. Небо сверху, море снизу. Небо - тяжелое, черное, с огромными, яркими, густо вкрученными в себя звездами. Море - спокойное, неподвижное, в разноцветных искрах планктона и ночесветок. Оно с тихим шорохом расползается длинным разрезом, разваливаясь на две половины от равнодушного форштевня. И долго еще вспыхивает за кормой морская мелочь, разбуженная внезапно железным чудовищем. Корабль держит экономичный ход. Приглушенно ворча турбиной, перемалывает теплые воды Индийского океана. Освещение погашено, и путь освещают лишь ходовые огни. Темно, тихо, жарко. Сигнальная вахта откровенно скучает. Два, разомлевших от жары, с надетыми задом наперед тропическими пилотками из-под которых медленно протекают головы, героя-моряка, лениво скользят взглядом по звездному небу, гладкому морю и ждут, не дождутся вечернего чая. Того краткого времени, когда старший матрос Быстов, вздохнув тяжело, взберется по трапу и можно будет хоть на несколько минут спуститься в кондиционированную прохладу внутренних помещений, оставив небо и море на раскосые глаза верного товарища. - Слышь, Ряузов? - медленно говорю я. Говорить лень, в глотке пересохло и вместо слов получается невнятное бормотание. Ряузов не слышит. Он мучительно пытается разрешить сложнейшую проблему: что лучше - сидеть на леерах подобно баклану, или все-таки решиться и сделать целых три шага. На дистанции трех шагов находится трехлитровая емкость с водой - теплой и противной, но, все-таки, питьевой. Несколько длинных глотков подарят ему минутное облегчение и позволят еще раз окинуть взглядом абсолютно неразличимую во тьме линию горизонта. На его лице так ясно отражается эта борьба с собственной ленью, что если бы мне не было так жарко, честное слово, я бы рассмеялся. Наконец, жажда превозмогла, и Ряузов, изобразив всем телом титаническое усилие, отправился в дальний путь. Ноги передвигает как свежеошпаренная черепаха. Я, не меняя позы, наблюдал за его перемещениями. Так, наверное, смотрят на людей каменные идолы острова Пасхи, умудренные сотнями лет неподвижного созерцания. За спиной внезапно послышался шорох. Я обернулся и... Из темноты - как когти скрючив длинные пальцы, оскалив зубы ( железный блеснул) и вращая глазами - метнулось нечто. Так мне показалось в первое мгновение. Второе мгновение я встречал уже рядом с Ряузовым, шумно глотающим теплую воду и ничего, кроме этого, не воспринимающим. - У-у-у, - сказал еще раз Быстов и рассмеялся. Урод! Разве ж можно так пугать вахтенного сигнальщика? Но зато всю мою сонливость - как тряпкой мокрой кто-то стер. Обижаться на Быстова было бы попросту глупо. Глупо обижаться на друзей. Поэтому, мы с Ряузовым обижаться и не стали. Но, когда на следующий день, из темноты снова выскочило что-то страшное и завывающее, мы вспомнили, что среди друзей принято шутить. И пугать друг друга. Две, фигуры, почти неразличимых в густом мраке тропической ночи, пробирались по мостику вдоль бортов. Я - по левому, Ряузов - по правому. У Быстова не было ни единого шанса. Он должен был быть захвачен врасплох. И напуган! До дрожи в коленях напуган. Осторожно-осторожно я пробрался на “крыло”, картонными подошвами тропических сандалий отметив каждую балясину, обычно немилосердно скрипящего, трапа и, высунув голову над палубой второго мостика, огляделся. Тишина. Банкет, где в данный момент должен находиться Быстов, даже не подозревающий, что его сейчас будут пугать, залит густой темнотой. С противоположной стороны выглянул Ряузов. Пора! Почти одновременно мы с Ряузовым преодолели три балясины скоб-трапа и в длинном прыжке взмыли на банкет. И замерли, повиснув на леерах, как гамадрил на лианах. Потому что банкет был пуст. И все наше “У-у-у!”, вырвавшееся из свежесмоченных вечерним чаем глоток, пропало впустую. - Ну? - сказал Вовка Ряузов, даже сейчас заполненный уверенностью по самые гланды. - И где он? И посмотрел почему-то на меня. Со значением посмотрел. Так, будто это именно я отнял у него, Вовки Ряузова, святое право напугать Быстова. Я открыл рот, собираясь сослаться на то, на что обычно принято ссылаться на Флоте в таких случаях. Ежечасно тысячи матросов ссылаются именно на это. И только я открыл рот, только сказал первую букву алфавита, за которой должны были бы последовать и все остальные... В этот самый момент из темноты к нам метнулось что-то страшное - со скрюченными пальцами и железным зубом в распахнутом рту, из которого вырывалось “У-у-у!”. Я воспользовался тем, что рот у меня уже открыт и первая буква сказана. И кратко указал Быстову направление, в котором ему надо двигаться. “Там такие шутки пользуются очень большим спросом, - сказал я в дополнение”. Нет, Быстов не обиделся. Он рассмеялся. И ушел. Спать. А мы с Ряузовым занялись разработкой Хитрого Плана, который уж наверняка поможет нам напугать Быстова. Назавтра, один из нас предпринял “атаку с воздуха”. Ряузов, ловкий как влюбленный орангутанг, влез на третий мостик и начал красться оттуда. Я же исполнял отвлекающий маневр - шел, сколь возможно громко шаркая картонными подошвами по дюрали, успевшей за время плавания уже вступить в реакцию с морской водой и покрывшуюся не то патиной, не то окисью. В темноте и молчании мы обошли все три мостика и банкет по кругу и уставились друг на друга подобно баранам узревшим, что ворот-то на самом деле и вовсе не существует. - Ну? - сказал на этот раз я. - И где он? Ряузов пожевал губами. Похоже, его уверенность дала трещину. Крохотную, едва заметную, но именно с таких трещин обычно начинаются глубокие сомнения. Наши взгляды синхронно переместились в направлении четвертого мостика. Может быть, но... Ведь не совсем же он дурак - Эдька Быстов. Когда сзади, и на этот раз, неожиданно послышалось “У-у-у!”, мы с Ряузовым даже не вздрогнули. Человек не блоха, ко всему привыкает. Но отомстить все-таки следовало. Дело чести как-никак. И назавтра мы выбрались на мостик через внутренние помещения. Все! Финиш! Вот она - месть! Стоявший к нам спиной, Быстов был попросту обречен, когда две фигуры одновременно вынырнули из мрака и крикнув “У-у-у!” схватили его за руки. - Что вы как дураки... - сказал Быстов. Абсолютно ровным голосом. - Делать вам больше нечего. И нам стало стыдно.

ПОШУТИЛ Когда-то я уже писал о швартовке. О том, как у нас проходит этот торжественный ритуал. И о том, как командир - главное действующее лицо - назначает крайних, которым достается вся его нерастраченная “любовь”. Но, как известно, любой процесс в природе всегда имеет пиковую структуру. То есть - из точки - возрастает. Потом несколько долгих и мучительных мгновений держится на пике и... затухает. В результате получается нечто вроде: “у-у-у-у-У”, “А-А-А-А-А!”. И снова: “У-у-у-у-у-у”. И, когда, швартовка, наконец-то, (“Слава, те, Господи”) осуществлена, кораблик привязался, вахта и дежурство заступили по швартовному и подвахтенные от мест уже, почти что, отошли... Вот тут-то и случаются, порой, весьма и весьма забавные штуки. Телефонист. Дебил! Пошутить ему захотелось! Как будто неведомо ему, что после нашей швартовки смех может быть только нервным. - Подвахтенным от мест отойти. Ну наконец-то. Наконец-то можно расслабиться. Южная ночь, дожидаясь именно этой команды, рухнула, как споткнулась, накрыв влажным, соленым телом бухту и город. Пятерка сигнальщиков, из коих двоим выпало нести вахту, а еще троим попросту не хотелось пока уходить с верхней палубы, зашла на ГКП. Пустой и полутемный, ибо лишь связисты и механики несут вахту даже во время стояния у пирса. Все остальные могут спать спокойно, чего, кстати, хотелось бы пожелать и сигнальщикам. Старший вахты влез в командирское кресло и немного поерзав, устраиваясь поудобнее, протянул руку к “соске” “Лиственницы”, собираясь осчастливить КПС докладом о том, что вахта бдится. Динамик “Чайки”, спутникового телефона, словно дожидаясь именно этого, взорвался истошным воплем: - Але, сигналы! Москва! Москва на связи! Вы че там?! Четыре сигнальщика посмотрели на пятого, который так и замер со ртом, открыться уже успевшим, но сказать еще ничего не успевшим. Мол, ты старший вахты, ты и решай что делать. Никто даже не попытался усомниться... в том, что Москва действительно звонит... в двадцать тридцать... на какой-то ПСКР. Такие мысли? После швартовки? - Быстрей давайте! - снова заорал динамик голосом телефониста. Поскольку никто из сигнальщиков не мог постичь слету великую мудрость: “Чего им надо давать? И причем тут Москва? К сигнальной вахте?”, они посмотрели друг на друга, надеясь видимо, что у кого-то в глазах мелькнет искорка понимания. На худой конец, сойдет и озарение. Наконец, самый сообразительный сказал, обращаясь к старшему вахты: - Звони дежурному. И все вздохнули облегченно. “Точно. Дежурный-то прекрасно знает, что делать в такой ситуации. Во-первых, он как-никак офицер, а, во-вторых, ему по должности положено с такими бедами справляться”. Результаты превзошли все ожидания. Дежурный по кораблю справился с делом в один миг. - А чего ты мне звонишь? - вполне справедливо осведомился он. - Я что ли, по-твоему, с Москвой говорить буду? Рожи сигнальщиков синхронно вытянулись. Они-то считали, что все именно так и должно быть. “А я, что ли?”, - подумал в эту минуту каждый из них. - Командиру звони, - сказал дежурный. И отключился. Надо же! Как это мы сами не додумались? Вахтенный сигнальщик покосился на “трубку” “Чайки”, олицетворявшую для него скотину телефониста и решительно снял трубку корабельного телефона. - Товарищ командир... - сказал он. - Москва... звонит... Когда надо командир соображал очень быстро. - Есть, - сказал он. - Сейчас буду. Вахтенный сигнальщик облегченно воткнул трубку в крепления. Решилось... наконец-то. - Сейчас, - сказал он телефонисту в “Чайку”. - Сейчас командир придет. Он с Москвой поговорит. - Вы че! - Отчаянный вопль едва не разорвал динамик. - Я ж пошутил! Сигнальщики, все пятеро, открыли рты, желая высказать телефонисту все, что они думают о таких шутках и о людях, которые их придумывают... - Где? Где Москва? - Маленький, верткий, стремительный - командир ворвался на ГКП, озираясь в предвкушении. Четверо сигнальщиков попросту исчезли. Пятый - бедняга вахтенный - пожевал губами, потом сунул трубку командиру и слинял, через задраенную дверь. Телефонист! Идиот! Надо ж понимать когда можно шутить!

Не то чтоб очень. Не больше одной сетки. И Хлобыстов специально выбирал подгнившую. Чтобы красивее разлеталось в случае попадания.

О КАРТОШКЕ, РОЗЫГРЫШЕ И ВЬЕТНАМЦАХ.Хлобыстов бежал, звонко щелкая подошвами тропических тапочек по палубе, залитой некогда кузбасслаком и приобретшей в последствии тот самый радикальный черный цвет, столь любимый сатириками и нашим командиром. - Ты куда? - поймал я его за рукав.- За картошкой, - лаконично ответил Хлобыстов, переводя дух. Хлобыстов, он, вообще, человек честный. Со своими, я имею в виду. Этим, кстати, он выгодно отличается от своих отдаленных предков, в искусстве дипломатии собаку съевших. В буквальном смысле тоже. Родом Хлобыстов из Читинской области. Из той ее части, которую китайцы настойчиво именуют своей исторической территорией. Черт его знает, быть может, они и правы. А если посмотреть на Хлобыстова, то наверняка. Ибо в лице старшего матроса Хлобыстова явственно просматривается азиатское происхождение. Этакий железнозубый Чингисхан в тропических шортах милитаристски-синего цвета. И в силу азиатской мудрости своих предков, Хлобыстов никогда не обижается, если мы говорим: ...после войны границу перенесли. А так бы ты китайцем родился....Так что если Хлобыстов заявляет, что сбежал с вахты за картошкой, значит, так оно есть на самом деле. Но зачем?Я замер, раззявив рот в немом удивлении, глядя на Хлобыстова как бедуин на кофеварку. - За картошкой, - повторил Хлобыстов. - Командир послал. И скрылся, растворяясь в сумерках, наступление коих в южном Вьетнаме сравнимо с кирпичом, летящим тебе на темечко с высоты седьмого этажа. - Интересно, - сказал я сам себе, спускаясь в прохладу внутренних помещений, - а зачем командиру картошка? Перед глазами тут же встала картина: командир, голый по пояс, под проливным тропическим дождем, ежевечерне поливающим наш корабль, жарит картошку на крохотной электрической плитке, воткнув трезубую вилку прямо в розетку корабельного освещения. А старший матрос Хлобыстов, действуя совместно со своим наблюдателем, прыгают вокруг, защищая сковороду от холодных тяжелых капель и уворачиваясь от шипящих брызг жира. Сюрр, бред, то есть. Но скажите мне, пожалуйста, зачем командиру, исполняющему в данный момент необременительную, но весьма необходимую должность обеспечивающего офицера и находящемуся, в связи с этим, на мостике, или поблизости, картошка? А если и нужна, вдруг, то неужели за ней сбегать некому? Кроме вахтенного сигнальщика? - Хлобыстов за картошкой пошел, - объявил я нашим, зайдя в кубрик.- Угу, - ответили наши. Невозмутимые как могикане. И снова зашлепали картами. На кону стояли целых два коробка спичек - сумма внушительная, для курильщиков, коих у нас хватало, в особенности.На флоте, как известно, день считается напрасно прожитым, если ты ближнего невинно не натянул, не пошутил, в смысле. А пошутить мне хотелось. Еще как хотелось. Вообще-то я сам еще не знал, что придумаю, как совмещу Хлобыстова, командира и картошку на мостике, но тема была весьма и весьма перспективной. - Говорит, командир послал, - слегка поиграл я наживкой.- Ну? - сказали наши, отвлекшись на минуту. - Черт его знает, - сказал я, присаживаясь рядом. - Сдайте на меня.И кинул в банк пять спичек - обычную ставку.Клюнуло! Клюнуло! - Я старательно прятал ликование, делая вид, что заинтересован раскладом. А на их лицах, медленно, как изображение на фотографии, проявлялось сомнение. Пока еще только тень сомнения, но с каждой шлепнутой на стол картой оно крепло. Крепло! Не хуже чем наша оборонная мощь. - Гм, - нарушил напряженную тишину Ванька Вишневецкий. - Упал. - И сбросил карты в колоду. - А зачем ему картошка?- Хлобыстову? - подыграл я и бросил в банк еще пять спичек. - Дал дальше. - Кэпу, - пояснил Ванька, пытаясь заглянуть в карты соседа. - Ну-у... - старательно протянул я, надеясь, что не переигрываю. - Быть может, жарить будет.Все дружно хохотнули. Очевидно, каждый в этот момент представил сам процесс жарки. И вправду, смешно.- А может и пожарит, - снова сказал я. Теперь уже задумчиво, так, мне казалось, будет правильнее. - Он такой. Я ждал. Ждал, когда вступит в разговор Вовка Ряузов - человек, твердо уверенный в том, что знает все. И лучше всех. Откровенно говоря, я всегда завидовал таким уверенным. Как здорово было бы думать, что всегда прав. Эх, был бы я таким...Дождался. Вовка Ряузов сделал соответствующее моменту лицо и сказал, старательно выдерживая пренебрежительный тон:- Картошка, матросу третьего года службы необходима для... - Он набрал в грудь побольше воздуха, готовясь, видимо перечислять, а я мысленно возликовал. Уж если Ряузов принялся за глубокомысленные размышления... Это значит все. Значит, день прожит не зря.М-да-а! Теперь, даже захоти я повернуть процесс вспять, это уже будет невозможно. Теперь меня уже никто не слушает, ибо каждый по самую макушку проникся идеей того, что картошка командиру действительно нужна. А на мостике в особенности. А доверить ее транспортировку кому-то, кроме Эдьки Хлобыстова будет попросту преступным.- Вскрываемся? - предложил я, бросая в банк последние свои спички.- А? - сказали наши, чьи мысли были целиком заполнены Хлобыстовым и картошкой.Хлобыстов появился в кубрике как по заказу, то есть абсолютно неожиданно. Пройдя между коек и шкафчиков, безмолвный как привидение, он медленно опустился рядом с нами и тяжело вздохнул. А с лица его тем временем сходило выражение видывал я всякое. Карты были забыты. Все молча смотрели на Хлобыстова, выискивая на его азиатском лице подтверждение своим догадкам.Выражение видывал я всякое дошло до своей критической точки и плавно перетекло в но такого.... Губы Хлобыстова разомкнулись...- А он сказал картошки принеси, - промолвил наш герой неожиданно. Все тут же поняли кого имеет в виду Хлобыстов, говоря он. - Я думал... - продолжил Хлобыстов. - А он взял картошку и начал во вьетнамцев кидаться.Наши расхохотались.- А ты думал жарить будет? - спросили у Хлобыстова сквозь смех. Нет, конечно же, Хлобыстов не думал, что командир будет жарить картошку. (Как же, делать ему больше нечего). Но и такого не ожидал.Вот тут необходимо кое-что пояснить. Как только наш героический ПСКР вошел в бухту, со всех сторон к нему кинулись местные жители - на длинных и узких как ножи моторных лодках. Были они мелкими, желтокожими и одетыми с поистине милитаристской роскошью. Кто в бушлате, кто в шинели, кто в КЗИ - этом химическом противозачаточном средстве. И все эти не пойми какого флота воины орали, когда хором, когда в разнобой: Корифана, корифана! Длинный пальто, длинный пальто давай!. Длинный пальто - это шинель. Взамен предлагали всякую ерунду - от духов местного разлива (на кой они черт?) до каких-то разукрашенных сумок. Менялы, если им отказывали, не сильно отчаивались, а ждали ночи. Ночью они, используя опыт многолетней войны против оккупантов, сначала французских, потом американских, проникали на корабли и воровали все, что плохо лежит. Причем, то, что у товарищей по соцлагерю, нас, то есть, патроны холостые - они сообразили в один момент. И автоматов не боялись. Пожарная система - шланги, брансбойты и все, что к этому прилагается - себя тоже не оправдала. Вот тогда и родилась в, прикрытой тропической пилоткой, голове командира идея о картошке.- Прожектор, - продолжал Хлобыстов, размахивая руками. - Один светит, а остальные - картошкой! Как на войне - брызги, свет, а если попадешь... Мы, то есть сигнальщики тут же воспылали желанием своими глазами увидеть и поучаствовать. И, правда, как на войне. Прожектор, брызги. Весело. Не знаю как вьетнамцам, но нам очень. - Второй боевой смене на вахту заступить, - торжественно произнес вахтенный офицер. Корабельная трансляция разнесла его слова по всем закоулкам нашего дредноута.Мы - я и Вовка Ряузов - изображающие сигнальную вахту, весело ввалились на ГКП, собираясь доложить вахтенному офицеру, что Хлобыстов может идти спать. Старый вахтенный офицер - минер, передавал в тот самый миг свои обязанности новому вахтенному офицеру - помощнику. Мы, ожидая своей очереди, с удовольствием выслушали обрывок их диалога.- Менялы к кораблю подходят, - говорил равнодушный минер сонному помощнику. - Сигнальщики в них картошкой кидают. Услышав последние слова, помощник заметно оживился. Он встрепенулся как большая птица и писклявым голосом поинтересовался:- А картошку где берут? Ну еще бы, вся имеющаяся на корабле картошка принадлежит помощнику. И если она есть у сигнальщиков, то это прямое посягательство на его, помощника, монополию.- У тебя воруют, - так же равнодушно ответил минер. И плечами пожал. Глупые вопросы задаешь, товарищ капитан-лейтенант. Помощник поглядел на нас как на десяток крыс сразу. И только после этого поднял руку к виску, принимая доклад.

О КРЫСАХДа, товарищи. Крысы на кораблях есть. Это надо признать. Быть может у них тоже существует всеобщая воинская обязанность и отдельные, особо достойные, представители серого племени призываются для прохождения службы на флот? Черт его знает, быть может и так. А может быть просто страсть у них такая. К перемене мест. Вот и лезут на корабли четвероногие представители семейства грызунов. И плывут - от континента к континенту - годами плывут, неся нелегкую морскую службу наравне с людьми. Последние, кстати, отнюдь не в восторге от этаких сослуживцев. И никогда не забывают пнуть ногой походя, подсунуть отравы в каком-нибудь крысином деликатесе, а то и изобрести крысоловку оригинальной конструкции, из которой бедные пленники выбрасываются непосредственно за борт. Или кота в штат примут, вписав ему в книжку Боевой номер , в эту инструкцию по использованию военного моряка, единственную обязанность: истребление крысиного поголовья. Днем, ночью, во время приборок, авралов и по тревоге тоже.А обязанностей у крыс много. Надо контролировать количество и качество продуктов в провизионке, безжалостно уничтожая то, что, по их мнению, не должно быть съедено людьми, надо присутствовать на камбузе - как во время приготовления пищи, так и во все остальное время - героически падая в котлы, путаясь под ногами и вообще отравляя жизнь камбузного наряда, надо, в ночное время, когда весь личный состав, за исключением вахты, спит, бродить по узким и длинным, как тонкий кишечник, коридорам, гадя там и там, и, наконец, надо упасть в трюмные воды, а потом, во всем этом, проползти на виду у всего личного состава, по кабель-трассам, обращая их внимание на недопустимость подобного впредь. Что и говорить - работы много, служба тяжелая и несут ее с риском для жизни.Наш кораблик, как говорится, только-только со стапеля. Новенький, то есть. Но крысы на борту уже есть. Откуда они взялись? Неужели вместе с нами с Камчатки прилетели? Их, как и нас, отобрали для службы в войсках особого назначения? Или - свеженькие и хрустящие - из какого-нибудь крысиного учебного центра?Крыс было мало. Пока. Но за работу они взялись дружно. И работа, хоть и была грязной и трудной, но спорилась. Особенно крысы преуспели в ночном брожении по коридорам, причем попадаясь на глаза исключительно старшим офицерам во главе с командиром, которому такое внимание было как серп в опасной близости от гениталий. Когда серые и лохматые окончательно достали товарища капитана второго ранга, а случилось это буквально на третью ночь, на утреннем построении по случаю подъема флага была торжественно объявлена непримиримая война подлым захватчикам. Дабы пробудить творческий энтузиазм и основать стахановское движение, тем же приказом, так же торжественно было определено, что за каждые пять крыс, неважно живых или мертвых, представленных пред рыбьи очи помощника, матрос-охотник удостаивается высокой чести - отпуска на Родину. Крыс было мало, отсюда и столь низкие требования к количеству убитых врагов.В ту же ночь половина экипажа вышла на промысел. Не ожидавших такой подлости крыс, примитивно ловили в проволочные петли и уже утром обрадованный помощник, морща нос и отворачиваясь, рисовал первые палочки в Журнал боевых действий.Если вы, дочитав до этого места, решили, что в течении двух-трех месяцев весь экипаж перебывал дома... Экипаж насчитывает двести, утомленных суровой флотской службой, человек. Если каждый из них представит помощнику по пять крыс... Кто же тогда будет защищать рубежи нашей славной Родины? Да и помощника пожалеть стоит. От такого зрелища как бы его среди ночи энурез не прохватил. Да и откуда на нашем новеньком ПСКРе столько крыс. Это же все-таки не крейсер. А поскольку это все-таки не крейсер, то, что их будут безжалостно убивать, до крыс дошло очень быстро. И они стали много осторожнее. И редко кому удалось убить не то что пять - даже три. В войне наступило временное затишье. Крысы отошли на заранее подготовленные позиции, а матросы, мечтающие съездить в отпуск за сданные шкуры, начали понемногу отчаиваться. Кстати, это не значит, что крыс стало меньше; даже наоборот - несмотря на так называемую крысиную защиту - специальные щитки, надеваемые на все швартовы во время пребывания в иностранных портах, дабы, как говорится местные крысы наших не обижали, серое поголовье возросло и увеличилось. И весьма значительно, надо сказать. Иностранные рейнджеры оказались, не в пример нашим, шустрыми, наглыми и здоровенными. И людей вовсе не боялись. А корабль, тем временем, шел все дальше и дальше. И широты, в которые он забирался, становились все выше и выше. Холоднее становилось. Крысам, кстати, тоже. Холоднее и вольготней. Потому как желание поехать в отпуск убывало по мере приближения срока службы к желанной отметке три года. Даже шаман, еще недавно вдохновенно изобретавший новые ядовитые смеси и подбрасывавший их в места предполагаемого скопления противника, даже он, сначала перешел на силки, а потом и вовсе бросил это глупое занятие, засобиравшись домой. Но, что бы там не происходило, люди, занимающиеся охотой на крыс просто из любви к искусству, найдутся всегда. И наплевать им сколько осталось до дембеля, наплевать им холодно или нет, наплевать им ловить крыс в самодельные силки или бить их покупными крысоловками. Просто нравится человеку такое. Может призвание это, а может и талант. Поскучневший помощник сидел в командирском кресле, стараясь соответствовать определенной ему роли вахтенного офицера, рулевой откровенно зевал, глядя сквозь остекление ГКП на, заросший лесом, южный берег острова Сахалин и углом вырезавшийся между елок город Корсаков. Два сигнальщика, мечтающих выспаться, но, вместо этого, вынужденных нести сигнальную вахту на свежем ноябрьском воздухе, зашли с мостика и, под предлогом осмотра акватории бухты, приникли к окулярам ОВНЦ, постепенно оттаивая в тепле внутренних помещений. Дремотно-расслабленное состояние овладело стоящим на якоре кораблем. Как всегда в краткие и тоскливые минуты предваряющие побудку свободных от вахт.Внезапное быстрое буханье матросских ботинок по трапу, вдребезги, как оконное стекло, разбило дремотную тишину. Сначала в дверном проеме появилась рыжая физиономия, весело улыбающаяся на все тридцать два зуба. Вслед за ней на ГКП проникло и тело, принадлежащее фанату крысоловли. В одной из рук тело держало сразу две проволочных петли. В петлях дергались, скребли лапами линолеум палубы и хрипло пищали что-то явно нецензурное две крысы.- Ага! - возликовал помощник. В один миг выпрыгнув из кресла, он схватил поводья и как Илия Пророк в визге и шорохе побежал вслед за крысами, лавируя между телеграфами и планшетами. Крысы хрипели и рвались. Лицо помощника при этом светилось такой искренне детской радостью, что сигнальщикам даже стало теплее. Как мало, порой, человеку нужно для счастья, - синхронно подумали они. Худой, длинный, вездесущий - два метра между фуражкой и ботинками - старпом возник в дверном проеме и уставился с интересом на веселые перемещения вахтенного офицера. - Понимаю тебя, - сказал он. - Сам был помощником.Чувство юмора у старпома, несомненно, было. Но, весьма, своеобразное. Помощник, увидев себя глазами старпома, тут же потерял всяческий интерес к крысиным бегам и, передав бразды сигнальщикам, вернулся к несению вахты.- Свободным от вахт построиться на вертолетной площадке, - донесся из динамиков голос боцмана, выступающего в роли дежурного по низам. Сигнальщики оставили ГКП на товарищей офицеров и, волоча на привязи упирающихся крыс, которым, ой как не хотелось на свежий воздух, вернулись на мостик. Вслед за ними покинул пост рулевой. Охотник на крыс убедился, что вожделенные палочки заняли положенное место в длинном ряду таких же жирных и стройных, и последовал за своей добычей. - Ну? - сказал первый сигнальщик.- Щас, - пообещал второй.Крысы, которые уже поняли, что сейчас им начнут предлагать утреннее купание в холодных водах Тихого океана, задергались с удвоенной силой, но умелые матросские руки держали крепко.- И-эх! Пошла, родимая! - Под одобрительное гоготанье крысы взлетели в воздух и, молотя всеми четырьмя лапами в тщетных попытках зацепиться, рухнули в воду. Конечно же крысы умеют плавать. И вовсе даже неплохо. Но ведь не в условиях очень дальнего востока. И не в ноябре.А нечего было выбирать морскую службу. И лезть на наш корабль. Так-то.

Всем привет. Прочитал вопросы. И несколько поправок к ответам Платона.Печка была. На правом юте. Не помню топили ее на переходе, или нет, но в Севастополе я ее запомнил. Потому что по съемке со швартовов заменял вахту на трапе. Кино на вертолетке крутили. В Мармагане. И в Камрани, кажется, тоже.

Всем привет. Собраться и у меня не вышло. Наши рубинштейны (программисты, то есть) вычислили вдруг, что интернет я использую не только по работе. И отключили меня. Так что буду выходить только по вечерам. Изредка.

Всем привет. Служил 1998-1991. Пскр "Безупречный", ПСКР "Кедров". Сигнальщик

С новым годом, господа сослуживцы.

НЕ СМОТРИ… Моряк любопытен. Это его роднит с предками-обезьянами. Все новое и необычное вызывает у него такой интерес… ну как у дальнего предка корзина бананов. Если есть что-то такое в пределах прямой видимости, он обязательно подбежит и посмотрит. Потом пощупает, по сторонам оглянется и в карман спрячет. Бормоча при этом: “Надо взять, а то еще кто-нибудь украдет”. Если же вещь в карман не влезает, или стащить нет никакой возможности, будет смотреть. До тех пор будет смотреть, пока на сетчатке не отпечатается. И ночью снится не начнет. А сигнальщик любопытен вдвойне. Должен он быть таким, положение обязывает. Обязывает его положение наблюдать. И докладывать. И даже если ничего не наблюдается, обязывает его положение доложить, что ничего не наблюдается. Как акын – что вижу, то пою. Ничего не вижу – все равно пою. Что ничего не вижу. К исполнению своих обязанностей – удовлетворению любопытства – сигнальщики относятся ревниво. Не дай вам бог лишний раз глянуть в бинокль, или сбить настройку БМТ. Тут же над ухом возмущенное сопение (это в лучшем случае). В худшем – вас навсегда изгонят с мостика. И ввергнут в пучину сигнального остракизма. Помню, в Индии, где нам пришлось несколько дней проболтаться у грязных пирсов города Мармаган, сигнальщикам, для исполнения своих обязанностей, приходилось буквально проталкиваться сквозь плотную толпу любопытных, заполнившую свободную площадь мостика от леера до леера. Толпа дружно вздыхала, тыкала пальцами и обменивалась впечатлениями. “Пустите, я сигнальщик, - просили сигнальщики”. Пускали, но неохотно. И правильно. Когда еще выпадет случай вот так, запросто, поглазеть на загнивающий капитализм. Луна – и та нам ближе. Поэтому смотри, набирайся впечатлений. А, ты сигнальщик? Так успеешь еще. Успели, насмотрелись. Сигнальщики тоже. На самом краю света пейзаж вовсе не индийский. Нет там тропической экзотики, пальмового буйства зелени и пейзажной красоты ландшафта. Свинцовое море, заснеженные сопки, влажный мороз, боевые корабли – вот, в сущности, все, на чем может задержаться взгляд. И не только сигнальный. Назавтра планировался выход в море для отработки взаимодействия с авиацией. Эти звучные слова на самом деле означали, что на нашу взлетно-посадочно-катастрофную палубу будут один за другим валиться вертолеты, стараясь совместить лихость с соблюдением правил воздушной безопасности. Ну, а сегодня, дабы завтра все было в ажуре, нам предстояла заправка азотом. Не знаю зачем он нужен, но вертолет без него не может. Так говорят. Азота у нас нет. Азот есть “на том берегу”, у подводников, а потому наш героический ПСКР пришвартовался у их длинного пирса и кинул шланги на берег. Окружающий пейзаж гол и до предела откровенен. Бухта, сопки, ртутная вода. И огромный “ядерный щит Родины” у пирса. Пузатое атомное чудовище с бульбой рубки величаво колыхалось в обломках льда и остатках человеческой жизнедеятельности. Сигнальщики, коих сама должность обязывала смотреть на все это безобразие, до предела удовлетворили профессиональное любопытство, обшарив, усиленными оптикой глазами, все изгибы “гидродинамического ублюдка” и изыскав наиболее комфортное положение на открытой палубе банкета, предавались неспешной беседе. Температура окружающего их воздуха была около пяти градусов мороза, и изо рта вместе со словами вырывались облачка белого пара. Густого, учитывая многопроцентную влажность. Внезапно, в их степенный разговор ворвалось постороннее жужжание. Труба ОВНЦ, этого незаконнорожденного потомка перископа, окрашенная некогда бледно-шаровой краской, которая, вследствие контакта с водной стихией, покрылась сетью трещин, что придавало трубе сходство с черепашьим панцирем, медленно поворачивалась в сторону берега. - А интересно, - как бы невзначай сказал один из сигнальщиков. – Если закрыть окуляр? Сигнальщики переглянулись. Идея была очень интересной и требовала участия как раз двоих… специалистов. Предложивший достал флаг и подкравшись к трубе “со спины”, изготовился. Второй спустился на “крыло”, где обнял пелорус и уставился в иллюминатор. Как вы думаете, что будет если ей (или ему) набросить на глаза плотную материю? Труба зажужжала вертясь в разные стороны, но сбросить флаг, удерживаемый цепкими руками сигнальщика, это не помогло. - Какой!… Кто!… вашу мать! – Дверь на ГКП со звоном распахнулась и прямо на сигнальщика в обнимку с пелорусом, вылетел командир группы ЗАС. Это ему хотелось… полюбоваться. Обнимающий пелорус сделал соответствующее моменту лицо и пожал плечами. “Не знаю я чего вам надо, товарищ капитан-лейтенант”. Командир группы посмотрел наверх, на трубу, зрение которой уже ничто не загораживало, потом сверкнул глазами и вернулся на ГКП, к окуляру. Сигнальщик с флагом осторожно высунулся из укрытия и дождавшись разрешающего взмаха от пелоруса, снова подкрался. На этот раз дверь хлопнула почти мгновенно. - Где?! Где этот?!… - и далее товарищ капитан-лейтенант в нескольких словах высказал все, что он думает о тех, кто мешает ему наслаждаться суровой северной красотой. Сигнальщик выражением лица уподобился пелорусу. Одного от другого отличала только улыбка, которая появлялась на лице сигнальщика, когда товарищ капитан-лейтенант поворачивался к нему спиной. Поскольку второй сигнальщик не торопился явиться на отчаянный зов командира группы, последнему пришлось возвращаться к окуляру так и не удовлетворив своих низменных желаний. Тот, что у пелоруса снова махнул рукой, плотная ткань снова закрыла обзор. Товарищ капитан-лейтенант начал орать еще на ГКП. Дверь еще не успела стать на защелку, а командир группы уже птицей взвился на банкет. И застыл в изумлении. За его действиями на этот раз наблюдали оба сигнальщика. Пелорус стоял между ними и олицетворял собой вековое равнодушие. - А что случилось, товарищ капитан-лейтенант? - самым невинным тоном поинтересовался тот из сигнальщиков, что держал в руках свернутый флаг. – Не работает? И указал на ОВНЦ рукой с флагом.