Заранее приношу извинения, если не в тему или где то на форуме уже было (поиск не показал)
Но уж очень зацепило....
Нодар Думбадзе.
Граница — как любовь...
Погасла последняя звезда. Враз, словно сговорившись, умолкли собаки и петухи, замерли деревья. Затихло море. Растаял туман на склонах гор. И вдруг побледнела ночь. Все произошло за несколько секунд. Весь мир, точно повернувшись лицом к востоку, уставился на горбатую гору в ожидании чего-то неведомого. Величайшее из чудес — чудо пробуждения жизни — свершалось в природе...
Еще чуть-чуть, и кажется, увидишь округлость целого шара земного, зарумянившуюся корочку восточного полушария... Что же за точка, открывшая глазу все это разом — и деревню, и горы, и море, и мир, повернутый к востоку? Глазу и одновременно душе.
Я стоял на наблюдательной вышке и сторожил рассвет своего первого на заставе дежурства. Здесь, на пограничной заставе, на этой вышке, рядом с контрольно-следовой полосой и в виду сопредельного государства, высоте дается ее настоящий обзор. И если и не видно, как круглится наш земной шар, то Родину видно — во все пределы. Видна суть многих важных человеку вещей: земля родная, верность, жизнь...
Это обзор любви, работа тех ее неприкосновенных запасов в человеке, к каким он припадает в войну, в грозу, в час тяжелых испытаний.
Три месяца я прослужил на границе и узнал, что служба пограничная имеет к тем запасам прямой доступ и знает к ним ключ. Потому что граница, хоть и просто граница между странами, но в любой час может стать границей мира и войны. Тут не время для переодеваний души... Ты стоишь на вышке, и течение жизни на той стороне просит и допрашивается твоего сочувствия: знакомые ребятишки бегут в школу — в жалкий сарай об одном окошке — ах, сорванцы, опять опоздали! Крестьяне с мотыгами скрылись за холмом — там у них участок. Доброй работы вам, крестьяне!
Но как бы невзначай проведешь биноклем по своему, по этому берегу — и сердце у тебя толкнется от любви, от радости и чего-то еще. Оно у тебя тут постоянно мобилизовано — сердце…
Эта застава была вдвойне мила солдатскому сердцу: то, что любишь и что оберегаешь, селилось и шумело прямо под вышкой. И потому каждый здесь, в этом аджарском селе, в понятие Родины с успехом помещал свое. Автандил Джакели, по прозвищу Джако, видел тут открытый и суматошный быт тбилисского двора и дорогих людей, ушедших и живых, а Пархоменко и Щербина — украинские нивы и степи, хотя мандариновый сад Али Хорава пахнул совсем не так, как пахнет амбар с теплым зерном...
Пограничное село перехватывало наши привязанности, собирало их как в фокусе, и мы ничего не имели против. Но мне казалось, что, словно бы в ответ на это, жители села были как-то особенно спокойны, особенно открыты и мудры. Как рыбак Али Хорава. И эта спокойная открытость людей, их крепкие дома, залитые электричеством, и колхозные сады, и длинные шумные вечера, что текли на селе после окончания работ, не выставляя, но и не скрывая своего веселья, — все это была такая же естественная и важная часть границы, как вышка, как подтянутые пограничники и свежевспаханная КСП. Граница разделяет, но она же учит добрососедству и подает пример...
При нас на горбатых улочках соседнего турецкого селения появился, припудрив пылью небогатые домишки, первый советский грузовик. Мы придирчиво разглядывали его в бинокли и остались довольны видом и маневренностью. А еще, как стало видно, по ту сторону форелевой речки позаимствовали принципы архитектуры нашего села. И мы, то есть тот же Щербина, Пархоменко, майор Чхартишвили и я, гордились так, как будто сами эти дома придумали и построили.
Это, наверно, профессиональная гордость советских пограничников: когда с того берега видят не только, как ты охраняешь Родину, но и что охраняешь, когда на это смотрят с уважением.
Форелевая речка, форелевая речка... Тут просятся стихи. И чувства светлые, как горная вода. Но внезапно происходит совсем иное — гибель молодого пограничника Петра Щербины. Гибель не в книге — всамделишная. Граница — это еще такая речка: один берег — мир и жизнь, а другой берег — их отрицание. И по какому-то не случайному случаю вдруг эти берега смыкаются вплотную...
Щербина погиб во время преследования нарушителя, сорвавшись со скалы. Молодой, сильный, смелый. Для нас смысл «границы» вырос на величину целой человеческой жизни — навсегда...
А жизнь продолжалась. Сейчас на месте скалы, с которой сорвался Щербина, прокладывается дорога. Спокойные водители — турецкие и наши — спокойно поведут свои машины туда и обратно. Смерть человека оплакивают, гибель пограничника оплачивают.
И такой вот мирной дорогой... Как сказать о мужестве этих ребят? Так же трудно говорить о своих сыновьях.
Сначала я думал, что бывает талант пограничника, как есть талант музыканта. Я просто был твердо в этом уверен, глядя на начальника заставы майора Чхартишвили. Как можно, думал я, имея ласковые «штатские» глаза и мягкие спокойные жесты, одновременно быть тем, что называется «взведенный курок»? Видеть в ночи, как кошка? И слышать так, чтобы с пяти метров услыхать, как разволновавшийся в наряде старший лейтенант Думбадзе потихоньку расстегивает кобуру, и тогда вовремя шепнуть:
— Думбадзе, отставить!
Как это называется?
Граница, конечно, по праву отбирает себе самых сильных, самых «моторных», самых-самых. Но люди все равно разные, даже очень. А служат одинаково: талант дает сама граница, приходится применять себя к открывшемуся таланту. Как будто вместе с формой человек сразу на себя «надевает» собранность, неунывающее упорство в делании всякой работы и презрение ко всем неудобствам пограничной службы.
Первый месяц все, как правило, не спят: балагурят, вздыхают, мечтают. Потом — спят, как космонавты: когда можно и надо. Значит, это уже вступил в действие талант владения собою, открытый границей.
Мне кажется, я в обычной жизни теперь всегда отличу человека, меченного границей. А ведь и тяжесть, и опасность труда мне в общем не впервой было испытывать: работал в ткварчельских шахтах, ходил с пастухами на зимние кочевья. Но там мы подчинялись законам природы: высшую точку напряжения можно было рассчитать, стянуть к ней все силы, а в промежутках — расслабиться, беречь. Здесь же у величайшей опасности могут быть вероломно безмятежные глаза, и небо над ней ясное, дачное такое небо, — только бы, кажется, экскурсии принимать и играть в настольный теннис. Здесь опасность не предупреждает о себе ни запахом газа, как в шахте, ни ломотой в ногах, как в горах перед бурей. Есть она или нет — неизвестно, потому она есть всегда. И потому же, когда каждый нерв, как антенна, — рабочее, нормальное состояние. Но в то же время нигде я, кажется, не встречал такой всеобщей охоты к балагурству и взаимному вышучиванию и такого простодушия, как среди этих ребят. И еще такой очевидной человечности, что ли. Стремительно взрослея в главном, как они остаются отчаянно молоды! Когда гигант Пархоменко схватил сразу двух нарушителей границы, ему яростной завистью завидовала вся застава. Как Теркину, когда тот подбил из винтовки самолет.
И все-таки в споре с ровесниками, не испытавшими того, что испытали они, правыми остаются те, что прошли школу границы. Они знают, что любят, их патриотизм конкретен, и граница их научила, как любить Родину делом, а не только словами. Я верю в этих ребят. Верю в Джако, верил в Щербину, верю в Пархоменко. Когда-то они меня спрашивали про писательскую работу: что это, с чем ее сравнить? Я сказал — с рытьем артезианских колодцев. Теперь я так думаю о пограничной службе. Только здесь нет и не может быть тех сомнений, что в писательстве: найдешь воду или нет? Вода обязательно будет. Только надо к ней прорыться, а это трудно. Только надо дать родничкам твоих привязанностей — к дому, к порогу, к другу, к дереву под окном, — дать им набухнуть, напитаться границей. И они соединятся в один чистый и сильный родник — любви к Отечеству.
Взято с сайта ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА.
Автора, думаю, представлять не надо....
Алексей! Дык и я о том же! Мы по ихней хронике теперь лучше знаем их знаки различия и т.д и т.п.... А по нашей хронике, что красные погоны, что зеленые- все едино! Это не умаляет героизма наших людей, но...Помню как для меня было большим откровением лет в 13- 14 узнать, что нацисткий флаг был так же красного цвета, как и наш Советский.... А я до этого всегда считал, что он черный....